Эротические рассказы, gay, sex, гей, секс, гомосексуализм, Влад Юркун, Гомоэротическое путешествие по глубинам вашего сознания, Тематека, Спермотека, Юркуниада, 1001 рассказ про это Эротические рассказы, gay, sex, гей, секс, гомосексуализм, Влад Юркун, Гомоэротическое путешествие по глубинам вашего сознания, Тематека, Спермотека, Юркуниада, 1001 рассказ про это

Влад ЮРКУН
МИТИНА КОМНАТА


Nox et hiems longaeque via,
saevique dolores mollibus
his castris, et labor omnis inest.

Безумная ночь, бесконечная даль,
жестокие страдания,
все труды собраны в стане любви.

Овидий. Наука любви. II, 235.


Поступив на журфак Московского университета, на целый месяц я приехал в большой загородный дом брата моей матери, академика. Его семья вечно была в заграничных командировках, поэтому виделись мы редко, да и отношения моей матери с братом не складывались. На нечастых семейных торжествах, которых в последние годы становилось все меньше, я видел единственных родственников с материнской стороны - худого высокого старичка с бородой и его украшенную диковинной бижутерией жену-искусствоведа, даму довольных широких форм... И еще реже я встречал своего двоюродного брата Митю... Митеньку - так почему-то звали его все. Митя был высокомерен со мной, особенно сейчас, когда учился во французском университете.

Если кому-то и удавалось помирить наши семьи, то только бабушке. И сейчас она уговорила дядю пустить меня пожить в их загородном доме.

Замечательная у меня бабушка - в жилах дворянская кровь. Выбрал ее когда-то в жены красный комиссар, позже хорошо пошедший по партийной линии.

- А Митенька тебя не дождался, в аэропорт уехал, ему сегодня в Париж возвращаться, на пл'енер, - мягко говорила бабушка, по-старому, по-московски...

Известно было мне, что Митенька брал уроки у какого-то американского авангардиста - то ли художника, то ли фотографа.

Одна Митенькина картина даже была подарена мне на 15-й день рождения. С первого взгляда и не поймешь, что на этой картине нарисовано, а если приглядеться, то можно было разглядеть три мужских тела. Сначала решено было картину повесить в самый дальний угол - темный проход между прихожей и спальней, но бабушка, задумавшая после смерти дедушки непременно сдружить наши семьи, настояла разместить ее у меня в комнате. Мне, честно говоря, сначало все это было безразлично, но когда друзья всякий раз стали надо мной прикалываться и никакие рассказы о парижских авангардистах не помогали, я спрятал картину за шкаф, повесив на ее место большой плакат с Ван Дамом.

...Бабушка с доброй улыбкой смотрела на меня, ровно выкладывая в вазочку сладкое ореховое печенье - мое любимое, какое могла приготовить только она. А еще стоял на столе торт "Муравейник" - тоже ее произведение.

- Может, Саньку пригласить, - ты не знаешь, он не приехал!?

- Александр Владимирович, - бабушка всех называла по имени и отчеству, - здесь с начала лета, о тебе расспрашивали, только сейчас они на водохранилище, жара такая...

Приятные мысли роем кружились в моей голове, когда на воздухе в саду я уплетал бабушкино печенье, от которого шел пьянящий медовый аромат. Кружились вокруг стола обманутые медовым запахом пчелы и осы. Глухо упал в вазу с вареньем и перевернулся мохнатый шмель. Бабушка ушла в дом... Я протягивал руку к столу за печеньем, медленно глотал из стакана горячий чай и смотрел то на едва земетный сквозь сосны омут, то на самое дальнее окно на верхнем этаже - окно Митиной комнаты.

- ...А Митина комната открыта? - прокричал я бабушке, появившейся на веранде.

- Не знаю, он уехал рано, оставил только записку. Поднимитесь посмотреть в кабинет...

- Жаль, если нет ключа!

...Досаду я тут же выместил на тонувшем в малиновом варенье шмеле, одним щелчком отправив его на дно вазы. Облизав с пальца сладкий малиновый сироп, я пошел в дом.

Дверью в Митин кабинет, как называла его бабушка, заканчивалась лестница, начинавшаяся посреди гостиной. Я старался подниматься медленно и на последнем витке зажмурил глаза, чтобы не сразу увидеть дверь, почувствовал руками теплый солнечный луч, горячие деревянные перила - дверь была открыта, ключ торчал из замочной скважины.

Я разлегся на огромном диване посреди кабинета.

- Здорово! Е-е-е-есть! - от радости воскликнул, вскочив на колени, и тогда на пустынном Митином столе увидел небольшую книгу, а на ней записку... На неровно обрезанной грубой бумаге ровным Митиным почерком с завитушками было написано в его манере на незнакомых мне языках:

Andre. Eh bien! Отрабатывай свое raison d'etre здесь...

Conditio sine qua non... Com amore*

...И зеленая книжка тисненая золотом: "Апулей Метаморфозы или ЗОЛОТОЙ ОСЕЛ в XI книгах". Ну вот, какая-то древнегреческая тягомотина! - Подумал я... - Придется читать. Пролистав несколько страниц, я бросил маленький томик на кровать, собираясь осилить несколько страниц вечером.

Сейчас мне хотелось лучше осмотреть Митину комнату, в которой за несколько месяцев многое изменилось. Стало больше Митиных картин. У окна висело что-то большое и похожее на его подарок: руки, ноги, а это что? - подумал я, - и почувствовал краску на своем лице. На квадрате картона были очень похоже нарисованы двое мужчин: они, кажется, занимались любовью.

- Вот это да! - ну и Митя...

Так поздно стал до меня доходить смысл нескольких разговоров о двоюродном брате между матерью и отцом. При моем появлении они обыкновенно заканчивались.

Я так и стоял бы, внимательно разглядывая почти фотографическое Митино рисованье, если бы не почувствовал, как на невольно протянутую к центру картины руку из моего открытого от удивления рта упала капля слюны. Я сглотнул, потом еще раз.

Я оглядывался по комнате и искал то ли опровержения, то ли подтверждения своим чувствам. Я смотрел то на картину, то на камин - там стояла небольшая бронзовая скульптура. Митя хвастался: одна в Европе, другая в Саратове, третья у него.

"Вечная весна" - едва прикрытый богатырь с буквально вылепленным поднявшимся членом набрасывался на пышную с большими грудями женщину. Я смотрел на богатыря, потом на картину...

Я никогда не задумывался прежде, как это между мужчинами получается?

Немного пораздумав, я выбрал "Вечную весну".

В кресле у камина лежала книга, я открыл ее - на картинке целовались трое мужчин.

Теперь мне стало просто интересно.

Название - "Homosexuality in literature".

Картинок в книжке было предостаточно: мужчины - совсем молодые и в возрасте были друг с другом по-разному. Я с разглядывал их, чувствуя легкую дрожь в теле, косился на дверь Митиной комнаты: не вошла бы бабушка. Мой член давно пробивался сквозь плотную ткань, а в голове вертелась одна и та же мысль: неужели мне это нравится?!

Но ведь нравится же, и не будет ничего страшного, если я расстегну ширинку...

...Вернув книгу на кресло, я предусмотрительно заложил понравившееся мне место, потом вновь осмотрел комнату и остановил взгляд на полках с видеофильмами. Здесь был весь набор номинантов на Оскар за последние несколько лет. Многого я не видел и откладывал в сторону, чтобы посмотреть. За первым рядом кассет обнаружился второй, где шли незнакомые мне названия - "Такси до туалета", "Кэрель", "Себастьян". Дальше множество кассет с надписями на иностранных языках в глянцевых рубашках с накаченными обнаженными мужчинами.

Неужели Митя - голубой? Наверное - голубой. Точно - голубой!

- Не хочу играть с тобой! - непроизвольно произнес я вслух.

Это догадка легко превращалась в моей голове в твердое убеждение, потому что расставляла по местам многое из прежде малопонятного мне в Митином образе жизни.

На соседней стене и над столом висело в беспорядке множество фотографий. Митя еще мальчишкой заполучил многочисленные портреты с трогательными автографами - вот Андрей Миронов, вот сказочник Миляр, а вот под этим - Кинегсон, а вот там, в тени - "Митеньке от Эдиты!", или вот еще фотография парня у рояля и легко запоминающийся питерский телефон - почти одни единицы.

Любопытство терзало меня. Вот на этой кассете трое мужественных накаченных парней - неужели и такие тоже, как Митя?

Предусмотрительно я спустился вниз.

Бабушка возилась на кухне, телевизор надрывался знакомыми позывными телесериалов. Я придумал, что улягусь спать рано: мол, с дороги устал, книжки почитаю, а захочу, уйду на пляж к водохранилищу по задней лестнице.

- А ужин как же? - возмущалась бабушка, - а "Муравейник" нетронутый - завтра ведь уже не то будет.

- Да, устал... - демонстративно зевая, говорил я, - а "Муравейник" с собой возьму наверх.

- Кувшин с морсом из клюквы в холодильнике возьми, и чтобы с завтрашнего дня - завтрак, обед, полдник, ужин - все по расписанию.

Бабушка считала своим долгом вкусно кормить целых две семьи. Ни одно семейное сборище не обходилось без ее кулинарных изысков. А за столом устраивался целый ритуал, и в лабиринте вилок, ножей, ложечек, лопаточек мог помочь мне разобраться все тот же Митя.

Да, не ожидал я от Мити, молчаливого Мити.

Самое удивительное, что внешне, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, мы с ним были очень похожи, и меня иногда путали с Митей. Особенно, когда он переставал носить короткую щетину: останавливали на улице, как-то обратились в метро, а однажды в Петербурге после спектакля в Александринке, где часто бывал Митя, какой-то странный человек подошел и расспрашивал что-то поочередно на нескольких языках...

Тихо и спокойно было в Митиной комнате. Я дожидался, когда уснет бабушка, листая в качалке Митину книгу про голубых.

Медленно темнело, я чувствовал, как сквозь мелкую сетку из открытого окна двигался в глубину дома сухой остывающий воздух соснового леса.

Листая книгу американского психолога, я невольно спрашивал себя, почему всегда так отстранялся от Мити, славного Мити. А может, он не был высокомерным, может, это я не хотел его понимать?

Я всегда был сентиментальным: мне хотелось пожалеть Митеньку. Неужели я отстранялся от него, потому что он нравился мне? А он, действительно, нравился мне. И ведь когда мы были мальчишками, то дружили. Каждое лето на каникулах вместе спали здесь в этой комнате.

...Я думал об удовольствии, запретном наслаждении, мне хотелось попробовать, мне хотелось увидеть, как это у них - у голубых.

Фильм, выбранный мной, начинался интригующе: трое встречались в туалете и любили друг друга в рот. Мне понравилось: возбужденный, я был занят только собой и наблюдал за экраном, когда услышал через окно шум отъезжающей машины, едва различимый звонок у калитки и голос: "Это я - Митя...".

Я бросился выключать видеомагнитофон.

Митя вернулся, но почему? Укрывшись одеялом с головой, сделав вид, что сплю, я начал ждать.

"Андрей, здравствуй... не притворяйся, я видел свет из окна, ты еще не спишь?" - кто-то трепал меня за плечо.

Я решил играть до конца, что-то простонал, повернулся на неяркий ночной свет, потянулся, протирая глаза.

- А, Митя, привет! Ты не улетел...

- Нет, рейс отложили, что-то из-за жары: полечу завтра в обед. Ну, а ты как - начал Апулея?

И только сейчас, когда Митя присел на край дивана, я увидел за ним открытые полки с кассетами и отдельно на полу - стопку с обнаженными мужчинами, отобранную мной для просмотра. Я не знал, что делать еще и потому, что все это одновременно со мной увидел и Митя.

К тому же - о, ужас - я понял, что лежал сейчас совершенно раздетый, а мои белые плавки валялись прямо посреди Митиного кабинета.

- Так ты и без Апулея тут развлекаешься, - говорил Митя и смотрел на меня синими глазами с улыбкой.

- Ну, да ладно, я устал сегодня, ты приберись здесь, а я сейчас. И не надо разбрасывать по кабинету свое белье даже в моем отсутствии. А то критика потом напишет. - Он присел на колени рядом с моими трусиками, прижал их к своей груди и с ухмылкой продолжал. - Как про партнера Людмилы Марковны после одного фильма (он кивнул на портрет Гурченко на стене): "Герой признается ей в любви, бесстыдно целуя отдельные части ее интимного туалета". И едва коснулся губами моего белья.

Я продолжал лежать, не шелохнувшись: что же делать?

Мне хотелось попробовать все то, что я только что видел на экране, но я был смущен Митей. С одной стороны, какое-то до сих пор неизвестное мне чувство теплилось в груди, и было так легко, когда открывается второе дыхание на дистанции.

Но как же это возможно: мужчина с мужчиной, брат с братом?

В полутьме я видел камин и "Вечную весну". В этой скульптуре женщина была как бы в тени, в стороне от мужчины. Доступная - она лежала рядом, а он сейчас, когда свет падал иначе, сверху, от широко распахнутой в Митину комнату двери, смотрел вовсе не на нее. Он смотрел на меня...

* * *

Первую ночь с Митей в Митиной комнате я никогда не забыл. Потом был целый месяц без Мити, хотя нет - он был где-то рядом, в этой комнате. А собственно, той ночью ничего особенного не произошло.

Мы совершенно ни о чем не говорили: все беседы, споры, обсуждения были позже. ...Была страсть, потом - любовь, потом - привязанность, потом была дружба, а несколько лет спустя осталось лишь воспоминание.

Но до сих пор я помню, я иногда чувствую во сне его свежие губы, рубиновые от холодного клюквенного морса. И никто никогда и нигде так не целовал моих закрытых глаз.

Проснувшись от яркого солнца к обеду, я обнаружил на столе другую книгу - Овидия.

Она, Митя, была неплохим эпиграфом к нашей с тобой истории. Истории, которая еще была впереди.

Мужчина с мужчиной - брат с братом. Ах, умный Митя, слишком умный Митенька. Ну, и где же ты сейчас? Прости, но ведь тогда я так и не дочитал Апулея.

Осень, 1998


Эротические рассказы, gay, sex, гей, секс, гомосексуализм, Влад Юркун, Гомоэротическое путешествие по глубинам вашего сознания, Тематека, Спермотека, Юркуниада, 1001 рассказ про это
Copyright © В. Юркун, 1998
Эротические рассказы, gay, sex, гей, секс, гомосексуализм, Влад Юркун, Гомоэротическое путешествие по глубинам вашего сознания, Тематека, Спермотека, Юркуниада, 1001 рассказ про это