Хотите, я вам о себе расскажу? Впрочем, нет, вряд ли это у меня хорошо получится, - девочка я, конечно, умненькая, но всё-таки я стесняюсь, так что лучше я вам скажу, что обо мне другие говорят. Например, взрослые. "Анечка у нас такая умница, такая славная девочка, воспитанная, аккуратная, настоящая отличница!" - вот что они обо мне говорят, причём все, стоит им меня только увидеть.

Не знаю, почему я им всем так нравлюсь. Хотя нет, знаю, конечно, - просто я всегда выгляжу такой скромной и тихой, что им действительно кажется, что я такая и есть. Поэтому они так и говорят. Они говорят, а я хихикаю. То есть не хихикаю, конечно, а наоборот, опускаю глаза и краснею. Ну, то есть не краснею, конечно (стала бы я краснеть из-за такой ерунды), но я так опускаю глаза, что им кажется, что я ужасно, ужасно краснею, - ах, какая она у нас милая, эта скромная Анечка!

Но я не скромная. Знали бы они, что за скромница стоит перед ними, попадали бы. Просто открыли бы свои рты и - бух! - в обморок, сразу и без подготовки. Я даже вижу, как они лежат на полу с вытаращенными глазами и всё думают, думают о том, что откуда, ну, откуда у такой милой четырнадцатилетней девочки взялись такие ужасные, такие грязные мысли, от которых мы все сразу попадали в обморок и теперь никак не можем подняться?!

Но мне их не жалко, нет. Скажите, какие нежные. Так что пусть себе лежат, если им так нравится. Хотя... честно говоря, иногда мне и самой хочется упасть в оборок от этих своих мыслей. Я даже пробовала. Но у меня ничего не вышло: то ли потому, что привыкла я к ним, к этим мыслям, всё-таки они мне свои, родные, так сказать, то ли потому, что я и правда без стыда и без совести, и с этим уже ничего не поделаешь, но с обмороком ничего у меня не вышло, так что и остаётся мне теперь только фальшиво краснеть и опускать глаза, и слушать, как меня называют милой и скромной. Что я и делаю. И, знаете, мне это даже нравится, вот так краснеть и опускать глаза, - согласитесь, есть в этом что-то притягательное, что-то такое, отчего действительно становится жарко, - мне это даже нравится иногда, вот так стоять и слушать, как меня хвалят, такую тихую, такую приличную девочку, и при этом знать, что никто даже не догадывается, какие странные картины проносятся в этот момент у меня в голове.

Но иногда... Иногда мне и правда ужасно хочется, чтобы они наконец услышали всё, что творится у меня в голове. Потому что иногда мне кажется, что в их голове творится то же самое (да-да!), если не хуже. Потому что мне-то всего лишь четырнадцать лет, и я просто не могу знать всего, что знают они, и не только знают, но и делают, конечно. Хотя... вряд ли они всё-таки делают то, что творится у меня в голове. Хотя... почему бы им, собственно, этого и не делать? Тем более, что, положа руку на сердце (а я иногда делаю это - кладу, кладу руку на сердце, а не куда-нибудь ещё), я всё-таки думаю, что ничего уж такого особенно страшного в моей голове и не творится, так что, в конце концов, я даже не понимаю, с чего это, спрашивается, им всем падать в обморок. Не падают же они в обморок от своих собственных мыслей, а уж они-то вряд ли намного отличаются от моих, если вообще отличаются. Потому что не может такого быть, чтобы мысли, которые приходят в мою голову, приходили бы только в мою голову и ни в чью больше, и если это так (а это так, я просто уверена в этом), то почему мы все только и делаем вид, что никакие такие мысли никогда, никогда не приходят нам в голову? Ах, скажите, какие мы чистые! Ах, не прикасайтесь ко мне со своими грязными мыслями!

Но тогда ответьте мне наконец, откуда вы сами-то знаете, что такое грязные мысли?

Но я не буду вам о них рассказывать. Или нет, не так. Я обязательно расскажу вам о них, но только не обо всех, - обо всех не смогу, язык не повернётся, да-да, я уже пробовала. Но, даже, - всего-то! - услышав только то, что я всё-таки собираюсь вам рассказать, вы и сами потом сможете легко себе представить всё остальное. Хотя именно всё остальное мне, конечно, и хочется вам рассказать больше всего, - ведь что может быть интереснее в жизни, чем собственный рассказ о собственных грязных мыслях? - и именно больше всего именно всё остальное вам и хочется, конечно, услышать, - ведь что может быть интереснее в жизни, чем грязные мысли такого невинного с виду существа, как я?

А они приходят. Они всё время приходят ко мне, эти грязные мысли, и я ничего не могу с этим поделать. Но самое страшное состоит в том, что я и не хочу ничего с ними делать, потому что уж совсем, совсем самое страшное заключается в том, что я получаю от них удовольствие. Да, вот так. Хотя я понимаю, конечно, что всё это ужасно и всё такое, и, как говорится, упаси меня бог хоть кому-нибудь о них рассказать, но... но всё-таки... всё-таки они такие замечательные, что, наверно, я никогда не смогу от них отказаться, - никогда. Даже когда стану взрослой и действительно начну делать то, о чём сейчас только думаю, я всё равно от них не откажусь. И, наверно, мы так и будем вместе всю жизнь, - я и мои грязные мысли... Вот такая она, эта милая Анечка.

Обычно они начинаются с каких-нибудь пустяков. Ну, например, с физкультуры. Да и сами они в самом начале выглядят не очень-то грязными, - так, обыкновенные мысли и даже слегка забавные. Ну, вот, например, обожаю, когда наш физкультурник выстраивает нас в шеренгу и, встав перед нами, начинает показывать разминку: "Ноги на ширине плеч! Руки вверх! Хлопок! Прыжок!" - и мы хлопаем и прыгаем, как заведённые, но в том-то всё и дело, что, хлопая и прыгая, и даже с абсолютно серьёзным выражением лица, я думаю не о том, как славно укрепятся наконец мои юные мышцы и какой заряд бодрости получит моё ничем не утомлённое тело, а о том я думаю, что же такое интересное подпрыгивает в штанах у физкультурника при каждом "хлопке-прыжке", одновременно выпирая из этих самых штанов аккуратным пинг-понговским шариком, и ещё думаю, а вот интересно, думаю я, чувствует ли сам физкультурник, как что-то подпрыгивает у него в штанах и как же он это чувствует? Мысль настолько захватывающая, что, кажется, у меня даже открывается рот. За что я сразу и получаю, конечно.

- Смирнова, о чём думаешь? - кричит физкультурник. Он злой. Он терпеть не может таких, как я, у которых всё время открывается рот, отчего выражение лица становится откровенно бессмысленным, отчего всё происходящее, чему без остатка посвящена жизнь физкультурника, как бы тоже становится лишённым всякого смысла, отчего физкультурник нервничает, отчего, естественно, становится злым.

Ах, извините, Игорь Юрьевич, на Ваш член засмотрелась! - так и хочется мне сказать. И даже не так хочется мне сказать, - не член хочется мне сказать, а хуже, гораздо хуже. Или просто короче. В конце концов, краткость - сестра таланта, так зачем же мне так долго говорить слово из четырёх букв, когда есть слово из трёх? И самое интересное, что как раз оно-то мне и больше нравится.

- Извините, - шепчу я и краснею. Действительно краснею, потому что чуть было (чуть было!) не сказала это вслух. Представляю, как они все бы попадали. Впрочем, это не самое страшное. Самое страшное заключается в том, что мысли о физкультурнике уже не оставят меня до конца урока, да-да, уж я-то просто знаю об этом. И они, конечно, не оставляют...

...Ах, что это за мысли! Ах, вот я лезу по канату, но - ах! - я такая неуклюжая, что физкультурник всё время подсаживает меня, - подсаживает, уверенно хватая меня то за ноги, то за... ну, а я всё срываюсь, короче, и всё падаю и падаю ему в руки всё тем же местом, за которые он меня всё подсаживает и подсаживает, так что у него просто больше не остаётся никаких сил, - действительно, сколько же можно так безрезультатно держать в руках чью-то задницу! - и тогда он злобно говорит мне, ты издеваешься надо мной, Смирнова, ещё раз свалишься, и я тебя изнасилую!..

Хотя нет, это уже не очень интересно, потому что насиловать он меня, конечно, не будет, - во-первых, кругом люди, а, во-вторых, я не очень-то себе представляю что это такое, поэтому дальше фантазировать не могу. Ладно, другое.

Вот... Вот я повисаю на брусьях, и это очень, очень трудно - правильно висеть на брусьях, того и гляди упадёшь, и физкультурник видит это, видит, что я опять не справляюсь (а что же ещё мне придумать, чтобы он подошёл?), и он опять подходит ко мне и говорит, осторожно, Смирнова, как ты мне надоела, Смирнова, ну, дай, что ли, я тебе опять помогу (а сам-то рад, конечно, потому что канат-то даром не прошёл, конечно), и вот одной рукой он начинает поддерживать меня за спину, а другую (осторожно, так, чтобы я ни о чём не догадалась!) кладёт мне на ноги, выравнивая позицию, и тут я чувствую, как его рука всё ближе и ближе подступает к... моему животу, и даже не к ... животу, а к... (фу, ты, чёрт, ну, не могу, не могу сказать, - даже в мыслях ужасно стесняюсь!), ну, к животу, короче... и он говорит (спокойно так, равнодушно так говорит, совсем как учитель), вот так, Смирнова, молодец, Смирнова, - и вдруг быстро-быстро, так, что я даже якобы не успеваю ничего понять, проводит рукой по этому месту. Ой, что это, Игорь Юрьевич, невинно пугаюсь я. Где, Смирнова, невинно удивляется физкультурник, а-а, Смирнова, ухмыляется физкультурник, да это тебе показалось. Как же, показалось, в свою очередь ухмыляюсь я, но, конечно, молча, про себя ухмыляюсь, - это же ведь не у меня, это же ведь у него в голове такие грязные, такие неподобающие учителю мысли.

Ну, вот. А после урока он, конечно, говорит, Смирнова, помоги убрать в подсобку мячи, ну, и, конечно, я убираю мячи, но они почему-то всё время падают, и я наклоняюсь, чтобы собрать их в одну кучу, а он стоит и смотрит, как я наклоняюсь за мячами и так и стою, наклонившись (ноги на ширине плеч), и всё никак, никак не могу собрать эти дурацкие мячи, а он всё стоит и стоит сзади и смотрит, и вдруг подходит и, дружески (конечно, дружески!) взяв меня сзади за талию, говорит, помочь тебе, Смирнова, и так и стоит там, сзади, обхватив меня за талию, и это очень, очень неприлично, конечно, стоять сзади обхватив кого-то за талию, но, конечно, я об этом совершенно не догадываюсь, то есть не о том, что кто-то стоит сзади обхватив меня за талию, а о том, что это неприлично, а потому так и стою, опустив голову вниз и почти уперевшись в бедного физкультурника тем самым местом, ради которого он ко мне, собственно, и подошёл и ради которого всё так и стоит там, сзади, исключительно по-дружески опустив на мою талию руки, и я говорю, да не надо, Игорь Юрьевич, я сама, и тогда он ещё немножко держит меня за талию, а потом вздыхает и говорит, ну, как хочешь, Смирнова, и отходит. Ну, и понятно, что больше-то он не подойдёт, не железный же он всё-таки, и тогда я собираю наконец эти мячи и выхожу, и проходя мимо него, вежливо так говорю, до свиданья, Игорь Юрьевич, и смотрю на него глазами школьницы. И тогда он равнодушно скользит по мне пустым, отстранённым взглядом и говорит, да-да, Смирнова, говорит, до свиданья, Смирнова, в следующий раз не опаздывай. А я и так никогда не опаздываю, что это с Вами, Игорь Юрьевич?..

Вот так он и заканчивается, этот славный урок физкультуры, ну и, конечно, вы понимаете, что никакие мячи я не убирала, и никто не звал меня ни в какую подсобку, - и я выхожу из зала, так и не вспомнив, чем же мы там занимались всё это время. Кувыркались, кажется. Иначе с чего бы это у меня было такое красное лицо?

Вот так они ко мне и приходят, мои грязные мысли, - где ни попадя и когда ни попадя, так что я иногда даже путаться начинаю, фантазирую я, или это на самом деле со мной происходит.

А теперь представьте себе, что следующим уроком литература. Казалось бы, литература, - серьёзный предмет, никто не прыгает, не машет руками, да и литераторша такая противная, что ни о каких грязных мыслях просто не может быть и речи. Да вот и она сама, стоит перед нами, на старом лице длинный глупый нос, голосок тихий, ласковый, в огромных, то и дело вытаращенных глазах что-то всё время перетекает, что-то мягкое и влажное, похожее на белковую слизь, - какие уж тут грязные мысли! Литераторша открывает рот и улыбается. Сейчас про Пушкина будет говорить, - и тут я вздыхаю.

Мне просто скучно, и я вздыхаю, честно, искренно вздыхаю, без какой-либо задней мысли. Я вздыхаю и думаю о том, что литераторша - это вам, конечно, не англичанка, и, стало быть, учитывая эту её особенность (ну, ту, что она не англичанка), становится вообще интересно, трахается она с кем-нибудь или нет? То есть не англичанка, конечно, англичанка-то естественно трахается, а вот литераторша наша, трахается она с кем-нибудь или нет? Лично я бы на её месте не стала. Представляю, какие у неё коленки. И даже не в том смысле, чтобы на них стоять в смысле трахаться, а в смысле вообще их иметь. Отвратительные коленки, наверно, такие же как глаза, с какой-нибудь переползающей по ним кожей, - кошмар.

Зато англичанка такая миленькая, прелесть. Аккуратненькая такая, стройненькая, глазки карие, насмешливые, ротик всё время припухлый, как будто только что выцелованный. Иногда я смотрю на неё и думаю о том, что мне ужасно хочется её раздеть, ужасно. Или нет, лучше пусть сама раздевается, ещё подумает что-нибудь, но зато я бы обязательно, обязательно легла бы с ней рядом, она такая славненькая, мне кажется, от неё очень хорошо пахнет. И я бы сначала полежала немножко, просто так, пока бы нам не стало тепло под одним одеялом, а потом сказала бы, ах, Светлана Викторовна, Вы такая миленькая, что мне ужасно хочется Вас поцеловать, и осторожно так погладила бы её по плечику и улыбнулась бы на всякий случай, хотя этого, того, что я улыбнулась, она бы не увидела, конечно, потому что лежала бы ко мне спиной, - представляете? - на боку, спиной ко мне. Прелесть. Ну, вот. А она бы сказала, Смирнова, что ты выдумываешь, давай спи лучше. А я бы вздохнула и сказала, нет, правда, Светлана Викторовна, Вы мне так нравитесь, что мне ну просто ужасно хочется Вас поцеловать, и легонько так поцеловала бы её в плечико, вроде как - вот видите, Светлана Викторовна, ничего страшного, Светлана Викторовна. И снова поцеловала бы. И славненько так провела бы рукой по этому плечику. Ну, и конечно, это были бы вполне невинные поцелуи, - подумаешь, поцеловать в плечико женщину, которая скромно лежит на боку спиной ко мне. Не лицом же, в конце концов. Она ведь потому и отвернулась, что ей совершенно не интересно, кто там лежит у неё за спиной, так что и мои поцелуи в плечико ей тоже не интересны. Были. Нет, нет, я бы не стала делать никаких лишних движений, я бы действительно просто целовала бы её в плечико, и всё, но в том-то и дело, что пока я делаю это, пока я всего-то навсего целую её в это самое плечико, я думаю о том, что вот этот крохотный кусочек чужой плоти, от которого так славно, так вкусно пахнет и до которого только и позволено мне дотронуться, есть не что иное, как вся она, - вся. И я думаю об этом всею собой. И она вдруг начинает это чувствовать, - я чувствую это. Через какое-то время она вдруг начинает чувствовать, что с её телом что-то происходит, что-то такое, отчего её телу хочется, - хочется! - чтобы его целовали в плечико, - ах, оно и само никак не поймёт, её тело, почему же ему вдруг так хочется, чтобы его целовали в какое-то там плечико, почему ему вдруг стало плевать, кто там лежит за его спиной, притворно вздыхая и делая вид, что абсолютно, абсолютно не понимает, с чего это вдруг так робко, так нежно целуемое плечико начинает подрагивать и невольно стремиться навстречу целующих его губ. Прекрати, Смирнова, говорит англичанка изменившимся голосом, сейчас же прекрати. Но почему, Светлана Викторовна, я же ничего не делаю, говорю я обиженно и замираю, уткнувшись тут же надувшимися губами в чужую тёплую спину. Спина вздрагивает. Что с Вами, Светлана Викторовна, невзирая на обиду, участливо спрашиваю я. Но спина молчит. Молчит, мучительно сдерживая дрожь в сведённых судорогой мышцах.

Ещё бы, - две женщины в одной постели, одна из которых учительница, а другая и вовсе ученица, - тут не хочешь, а замолчишь, так что я её понимаю и тоже молчу, - молчу и дышу в эту не принимающую меня спину. Пока не принимающую. Я знаю, моё дыхание нежно шевелит сейчас маленькие волоски (волосики!), которые я успела почувствовать губами. Что с Вами, голосом, полным неподдельной заботы (голосом, шевелящим волоски), повторяю я свой вопрос и заботливо кладу руку на то самое плечико. Плечико дрожит. Ах, как оно дрожит, это робкое плечико! Да Вы дрожите, изумлённо говорю я всё тем же голосом и нежно (заботливо!) глажу её по груди. Грудь тёплая и мягкая, - она конечно тёплая, потому что мы всё-таки давно уже лежим под одним одеялом, а мягкая она потому, что... ну, это же грудь всё-таки, а не что-то там ещё, как бы вам этого ни хотелось, так что она и должна быть тёплой и мягкой, эта тёплая, мягкая, женская грудь, и мне ужасно нравится её гладить. И не только гладить, - что я и делаю, - не только, не только глажу эту мягкую грудь. И, кажется, англичанке это тоже нравится, потому что я просто чувствую, как её грудь замирает под моей рукой, а потом и не только под рукой, - и как она вся она замирает, как будто ей вот-вот станет плохо. Или наоборот хорошо. Да что ж это с Вами, продолжаю я искренно удивляться, целуя её грудь, Вам плохо, заботливо спрашиваю я, целуя её грудь, да Вы никак хотите меня, вдруг догадываюсь я, всё ещё целуя её грудь, и, повернув к себе окончательно задеревеневшее и нестерпимо дрожащее изнутри тело англичанки, я впиваюсь губами в её лицо!..

- Смирнова, урок закончен, а ты всё сидишь, - длинное, глупое лицо литераторши вплывает в моё сознание. Я вскакиваю с места.

- Извините, - говорю я не слушающимся меня голосом.

Она смотрит на меня как всегда вытаращенными, ничего не понимающими глазами, и я снова вижу, как по её белкам виновато перетекает что-то слизистое и дрожащее. Нет, никогда не буду с ней спать, твёрдо решаю я и пулей вылетаю из класса.

Вот тебе и литераторша. Вот тебе и отсутствие грязных мыслей. Ну почему, почему я всегда думаю только об этом и ни о чём другом? Иногда я даже говорю им, ну, что вы ко мне привязались, отстаньте от меня, ведь я даже ещё не целовалась ни с кем. Но они не слушают меня, мои грязные мысли, не слушают свою Анечку, такую милую, такую четырнадцатилетнюю, такую воспитанную, такую аккуратную девочку, и я бегу по школьным коридорам, всё ещё чувствуя на губах запах чужой, нежной кожи, и он сводит меня с ума. "Анечка!" - кто-то окликает меня в коридоре, приветливо машет рукой. "Анечка!" - кто-то улыбается мне, идя мне навстречу. "Анечка!" - кто-то громко кричит мне вслед. Но я не оборачиваюсь. Я спешу. Я бегу по коридору, с красным лицом и запахом чужой кожи на губах, - я ищу место, где мои грязные мысли не смогут меня найти.

Наталья Воронцова-Юрьева. Публикуется в сокращении.

Другие рассказы

	Не проходите мимо!
	Оставьте или прочитайте мнения по этой статье