реклама на сайте

Ужblн

     Все началось с проклятого телефона. Точнее, с проклятого сотового телефона фирмы Нокиа, который я приобрел на прошлой неделе. Со слов одного моего конкретного знакомого, а уж он-то знает в этом толк, без дебильника сейчас, что в деревне без нагана. Иначе выражаясь, без трубы сейчас “труба” – значит, купил. И все вроде хорошо: и оператор, и тариф, и модель подобрал хоть не самую дорогую, но и не из дешевых. Кладу этот аппарат на ладонь: маленький, легкий, глазком электронным злобненько так подмигивает. И думаю, в чем проблема? должна же быть какая-то проблема – а проблема-то во мне. Нос мой – вот самая настоящая проблема – длинный мой нос, любопытство отрастил я себе безмерное; и нет такого аппарата, в котором я тем гоголевским носом до самых мозгов не доковыряюсь. Посему кладу игрушку на ладонь, начинаю ковыряться. И наковырял на свою беду вот что:
     Есть в нем такая “фишка” или “мулька”, как сейчас говорят, в общем, услуга. Набираешь #134, диктуешь свои данные на автоответчик, получаешь порядковый номер и ждешь. А чего мы все ждем? – ни много ни мало, большой любви или, в крайнем случае, короткого sms сообщения, что-то вроде: “Здравствуйте, меня зовут Наташа (добавить в меру испорченности), №12345”; дальше – как получится. Вот и получилось, что в тот же вечер зашло ко мне весьма странное послание. И не от Саши, и не от Наташи, а от Саши с Наташей вместе, то бишь от одной ячейки общества. Как вам такой поворот, дорогой пользователь фирмы Нокиа? – спрашиваю я себя, изумленно перечитывая последнюю строчку. А именно: “…послушайте нас. Семья Трояновских”.
     Набрал я их порядковый номер опять таки из интереса. И завел меня на сей раз интерес так далеко, что дальше, можно сказать, только самые дремучие неизвестности моей жизни. Приятный женский голос поведал мне о семейной традиции супругов Трояновских – довольно странная, доложу я вам, традиция. Каждый месяц приглашать на ужин незнакомого человека при условии, что человек этот затем напрочь забывает их самих и дорогу к их жилищу, вообще никоим образом о себе не напоминает. Претендентов они отбирают по своим особым критериям; я, стало быть, под эту статью попадал, но главное – “все должно быть дискретно и в рамках приличий”. Так они надиктовали на автоответчик, но я их не виню: виноват чужой язык, подменяющий понятия в угоду безграмотности (что поделаешь, если даже Френсис Хилл стал обиходно “французской возвышенностью”). А что, любопытная парочка, подумал я. Дискретный ужин – звучит слишком глупо, чтобы за этим ничего не крылось. И послал им свой телефон.
     Встретились мы у ресторана “Кавказ”, что на набережной. Александр подъехал в “Субару” грязно-серого цвета, как и было заранее оговорено. Находился он в машине один, без дамы – высокий худой блондин сорока лет с острым птичьим профилем. Серьезный, элегантный, не поймите превратно, все-таки да… привлекательный. Он нервно махнул рукой, улыбнулся то ли мне, то ли своим загадочным мыслям, он был немного напряжен, но старался вести себя непринужденно, вероятно дабы меня не спугнуть. Александр остановился в неположенном месте, под тем предлогом упрашивал меня поскорее сесть в машину: по дороге все объяснит, а сейчас времени нет, быстрее, пожалуйста, вот так, закрывайте дверь, отчаливаем. Я видел, как нервно ходит его кадык, как пальцы беспокойно вынимают сигарету из пачки, словно в нерешительности отправляют ее в кривой от усмешки рот. Ничего если я закурю? Усмешка эта была скорее оборонительная, как маска, прикрывающая темные думы водителя-незнакомца. Пожалуйста, курите на здоровье. А ты? Давай уже сразу на “ты”. Спасибо, я бросил. Надо же. Он открыл окно, поток теплой влаги ворвался в салон, взъерошил волосы. Табачный дым закружился крохотным смерчем, вырвался на свободу. Фу-у-у-уф-ф-ф-ф… Долго ждал? Нет, я недавно подошел. Какая нелепость этот Саша… Просто я в супер заскочил по дороге: надо было кое-какие покупки, так сказать, приготовления. Теперь я понял, что там шуршало на заднем сидении – пакеты, “так сказать, приготовления”. Ребята основательно закупились, значит, действительно ужин… у-у-ужи-и-ин – протянул я внутренним голосом – слово успокаивало и разочаровывало одновременно. С вашего позволения, я супруге позвоню? Конечно. Позвони. Только мы на “ты” или все-таки на “вы”? И кто мы вообще такие? Ладно, звони своей половинке, а мы послушаем, мы посмотрим. Вы не думайте, что мы такие сонные и ленивые, мы все замечаем, нас не проведешь. Да, это я. Как ты там, нормально? Гостей ждете? А мы уже едем, да. Ну, минут двадцать. Да. Купил. Купил. Купил, говорю, не волнуйся. Да. Блин, забыл. Ну, забыл. Ну что теперь?! Ладно. Ладно. Ну, мы уже. Давай, Натусик. Ага. “Натусик” – ха! какие мы нежные и заботливые. “Нату-у-усик, готов гусик?” Гусика в машинке везем. Вот-вот. Разделают, зажарят и съедят. Буду у них на второе. С подливкой. “На ужине? На каком? На таком, где ужинает не он, а едят его самого”.
     Примерно минут через двадцать, как он и обещал, мы подъехали к “загородной вилле” четы Трояновских. Но если называть вещи своими именами, никакая это была не вилла. А был небольшой опрятный домик поселкового типа, больше похожий на дачу – жить в таком нельзя, но проживать можно. Во дворе был разбит маленький сад, неухоженный, заросший как бомж, камушки, кусточки, качельки, лавочки и прочая. Вот и пришвартовались, – радостно заявил водитель, потянув пакеты с заднего сиденья, а я, вместо того чтобы помочь, принялся размышлять, где бы тот мог набраться морской тематики: уж никак это не сочеталось с его вычурно элегантным видом. На абордаж! – крикнул Сашка пират в шелковом костюме, нагло пихая мне в руки необъятный арбуз. Конечно, конечно. Давайте, я помогу. Какой же он все-таки веселый мужичок, этот Сашка. И ничего в нем особенного. И ничего в нем серьезного. А я было подумал…
     Куда его? Бахчевая культура килограмм шесть-семь, не то чтобы очень тяжелая, но большая и скользкая, так и норовила шлепнуться, разбиться насмерть, опозорив меня перед незнакомыми людьми. А-а-а-арбуз. Сюда его давайте, под кран. Вот сюда. Я узнал тот приятный женский голос с автоответчика; хозяйка голоса была натурой не менее приятной, даже неожиданно красивой натурой, с нежным прозрачнокожим лицом, каштановыми волосами, ниспадающими на открытое левое плечо, и огромными малахитовыми глазами. Она встретила нас в вечернем платье, шикарном, подстать бутичному костюму супруга, деликатно облегающем платье, которое лишь подчеркивало изящность, ювелирную отточенность ее фигуры. Она казалась королевой, с самой милой улыбкой открывающей мне двери в ванную комнату. Чтобы я положил уже этот чертов арбуз!
     Кстати, изнутри жилище Трояновских выглядело намного изощренней, чем снаружи. Мягкие тона, современный дизайн, дорогая мебель, сантехника опять же. Неплохо устроились, подумал я, а теперь с жиру бесятся. Извращаются богатеи. Сами не знают, чего хотят. Да и я хорош: вляпался в какую-то авантюру. Зачем? Что мне дома-то не сиделось? Теперь буду тут копаться не в своей тарелке, щеки дуть. Дергаться, как Петрушка на ярмарке. Будто сам знаю, чего хочу.
     А сейчас аперитивчик! Не возражаете? Наташа вошла с двумя бокалами вина, поставила их на кухонный столик. Ты к нам не присоединишься? Нет. Мне там надо… закончить. Минуточку, ок? Ок. Давай присядем. Отравят. Как пить дать, отравят. Или усыпят. Я отпил немного и приготовился – что будет? Нам надо бы объясниться. Так сказать, во избежание дальнейших недоразумений. Как заговорил, морячок. Конечно, тебе сейчас все кажется несколько… может быть, даже абсурдным, но ты быстро поймешь, мы с Натой люди открытые и никому не желаем зла. У каждого из нас есть свои странности – ничего выходящего из рамок, ничего такого, что могло бы навредить или… ты понимаешь? Я кивнул. Единственное, о чем я тебя прошу, – не принимать все слишком серьезно. Ты несколько напряжен – я ничего плохого не имею в виду, боже упаси! – это нормально, но мой тебе совет – раскрепощайся, да, да, чувствуй себя, как дома. Ты среди друзей. Я улыбнулся, но улыбки не получилось, пришлось отпить еще немного вина. Наверно, не отравят. И не усыпят. Да и зачем я им сдался, меня травить? Так же мясо попортить можно.
     Все готово! Проходите в зал! Саша встал, взяв меня фамильярно за локоток, кивнул в сторону гостиной: “Пойдем”. А что готово? подумал я, вот сейчас увидим. Лежит на столе человек, покрытый хрустящей корочкой, заправленный овощами, фруктами, зеленью всякой, дымится. Яблочко во рту. В бокалах сцеженная свежая его кровь, дольками лимон. Нет, кровь быстро сворачивается, это киношные вампиры чашу по кругу пускают. На деле можно только залпом и сразу из вены. Или из артерии: там питательней. Хотя откуда мне знать? А вдруг он сырьем – тайская кухня, так сказать. Будут его ножичком надрезать, высасывать потихонечку, смакуя каждую каплю. И мне предложат. Точнее, сделают предложение, от которого я не смогу отказаться. Как-то это нехорошо. Или убежать? Бежать, пока не поздно!!! Или поздно? Зачем тогда пришел? Какая-то слабость в ногах. Хватит себя заводить. Мы уже на месте.
     Входим. Оглядываемся, осторожно, по стеночке, осматриваемся. И ведь ничего такого, что я себе напредставлял: и хрусталь – как хрусталь, и фарфор – как фарфор; и букет в вазе благоухает, и свечи горят, и салфетки конусом; и яства изысканные, но не настолько, чтобы бежать сломя голову и прыгать в окно. Опыт хозяйки чувствовался: стол сервирован со вкусом, ничего лишнего, всего хватает, каждый прибор на своем месте; вилки, ножи благородные, графины слезятся, бокалы сверкают, рюмочки блестят; солонки, стаканы, блюдца, тарелки, чашки, соусники – все исходит сияющей чистотой, расставлено великолепно, продумано; к каждому блюду свои атрибуты – свои ложечки, свои щипчики, свое серебро определенной формы, определенного назначения. Подойдя ближе, я увидел лежащую на одном из фужеров карточку, на которой красивым завитушным почерком было написано мое имя. Мы расселись, я занял отведенное мне место. И только тогда заметил, что стол был убран на четыре персоны.
     Женя! Женечка! Спускайся, милый, мы ждем. Тут непонятно откуда возник мальчик лет тринадцати-четырнадцати, длинноволосый блондин с веснушчатым лицом, курносый, тонкий как паутинка. Он приблизился к нам, быстро улыбнулся: добрый вечер, – сел рядом со мной. Одет он был просто, по-мальчишечьи, без того шика, каким блистали его, судя по всему, родители. Одет он был примерно так: джинсы (правда, хорошие – фирменные), футболка “эл эй кингс”, кроссовки космические, как теперь модно, часы “Касио” электронные – дешевая корейская штамповка, – в общем, ничего особенного – обыкновенный пацан, отпрыск из прослойки. Он снова улыбнулся, теперь виновато, как бы извиняясь за опоздание. Тут-то я и разглядел эту непонятную беззащитность, ранимость его улыбки; затрудняюсь сразу сказать, почему складывалось такое ощущение. Может быть потому, что его тонкие, едва различимые из-за бледности губы не могли спрятать верхний ряд крупных, мокро блестящих лопатообразных резцов. Представляете, до отказа набитый зубами рот с едва уловимыми морщинками в уголках, будто улыбка уже исчезла, а они остались печальным напоминанием, даже укором: кто-то ведь виноват, что она исчезла. Это вам не Чеширский кот, который исчезает сам, оставляя двусмысленную кероловскую ухмылку. Тут нечто совсем неуловимое, подсознательное.
     Пожалуй, зря я так на него уставился: еще сочтут за хамство. Господу помо-о-оли-и-имся-я-я! – Саша издевательски скрестил руки над тарелкой. Прекрати. Она уже привыкла к этим фокусам – дает понять глазами. Начнемте кушать. Я проголодалась. Разложив салфетку, берет инициативу в свои руки: преломляет хлеб, как на тайной вечере. Без лишних слов принимаемся за трапезу: я осторожно поглядываю на хозяев, они – на меня, мальчик – в пустую тарелку. Женечка, что будешь? Пожимает плечами. Положить тебе язычок. Пожимает плечами. Салатик? Пожимает. Вы не поухаживаете за ним? – уже ко мне. – Он у нас стеснительный. Я?!!
     Минуточку. С какой это стати я должен за ним ухаживать? что еще надумали?! Кто здесь вообще в гостях?
     Однако спокоен. Вида не подаю: говорили же, раскрепощайся. Ладно, если надо… собственно, почему бы и нет. Хотя, согласитесь, это довольно странно. Подвигаюсь к нему поближе. На-ка, попробуй вот этого зверя. По-моему, очень вкусно. Спасибо, шепчет. Вроде не сопротивляется. Она тоже кивает, мол, спасибо. За то, что ухаживаю, или за то, что стряпню похвалил? Хотя здесь почти всё – наверняка ведь ресторанное. Языки бараньи копченые. Первым делом попробовал. Языки говяжьи вареные, морковочкой и бурачком инкрустированные. Ах, язык мой – враг мой. Потом попробую. Салаты множества видов: с креветками, без креветок, бодряще острые, тончайше сладкие, мускатно-ароматные. Взял что поближе. Холодец как слеза. Не для меня. Соусы, подливы в кувшинчиках (или кувшинках?), приправы всевозможные. Глаза разбегаются, и это пока лишь холодные закуски, а что дальше будет? Если это “дальше” будет. Надо бы не наедаться сразу, аккуратно, аккуратно: даже баран, перед тем, как прирежут, хоть какое-то время живет в свое удовольствие. Поглядываем на хозяев, они – на меня. Мальчик – в тарелку, нехотя, – что за цаца!
     Вот же, смотрю на него, а что-то шевелится в подсознании. И некстати накатывает воспоминание, одно не из самых приятных. Мой день рождения – сколько мне стукнуло тогда? девять? десять? Новый соседский мальчик, симпатяга, офицерский сын (как я завидовал!), только из военгородка, можно сказать, свеженький – и сразу к нам в гости. Он вначале немного сопротивлялся: все же постарше меня на год на два, но отец по-военному настоял – иди знакомься, притирайся к новому коллективу. Родителей его помню: компанейские, улыбчивые, светлые лица. И он, им подстать: светлый, белокурый, красивый – меня к нему магнитом потянуло, даже как-то нехорошо… Так вот в чем дело, боже мой! А я все думал, кого мне Женька напоминает, – вот же кого! Только тот был поздоровее, что ли, не такой бледный, но такой же молчун стеснительный, на все сто. Я еще тогда понадеялся: друзей у меня не было – так, кенты дворовые, да пара однокашников, тихие троечники, скорее, товарищи по несчастью, а здесь такой молчун симпатичный подвернулся. К тому же годами чуть больше – это же какое преимущество по детским-то понятиям! – короче, прилип я к нему как банный лист. И все бы хорошо, да… мамаша моя, черт бы ее побрал. Надо же было так все испортить:
     Нам, мелким, накрыли отдельно, в детской комнате. А старшие гуляли за стеною. У них там музыка грохочет, крики нечленораздельные доносятся, звон-перезвон – все, как положено в разгаре (угаре) доброго “русского” застолья. Тут покачиваясь входит она, мамка моя, значит: пуговицы верхние на блузке отсутствуют, глаза налитые, прическа набекрень. “Что, скворцы, если надо че…” – И вырывает прямо на пол, на палас, хорошенько так вырывает, голосисто, мощной пахучей струей. “Тьфу, блядь!” – сплевывает она остатки именинного угощения, прикрывая ладонью рот, ретируется из детской. А мы сидим, очумелые, внимательно слушаем, как ее долго еще выворачивает где-то (в сортире). Надо ли говорить, что парень этот больше со мной не здоровался, и родители его, эти светлые улыбчивые люди, по крайней мере, года два не улыбались мне при встрече. Может, из жалости.
     Давайте водочки! Это Саша вдруг оказался не дурак заложить за рукав; ч.т.д. – что и требовалось доказать. Он уже долго присматривался, наконец схватив потный графин, искусно плеснул в три рюмки. Мне вина! Только вина! запротестовала супруга. Чего? делано обиженным тоном. Ладно, нам больше достанется. Пожалуйте вина. Наливает почти до краев. Ну куда?! Куда столько?! Смеется. А ты цени. Как люблю, так и наливаю. Так сказать, от полноты души. Смеется. Женька, ты чё не ешь? Чего ждешь, специального приглашения, что ли? Рубай! Я ем, ем. Что-то не видно. Да ем я, честно. Смотри мне… Может, нальем ему для аппетита? Винца? Смотрим на маму – та вроде согласна, кивает. Чуть-чуть. Наливаю ему чуть-чуть. Ну, тогда и нам наливай! Кажется, он уже почувствовал себя хозяином положения. Наливаю по второй, под какую-то глупую “его народную” пословицу, но пока без тостов, слава богу. Если так дальше пойдет, скоро начнется.
     Так и есть. До половины графина добрались почти без приключений, если не считать опрокинутую соусницу и первое ввинченное по этому поводу крепкое словцо. Дальше – лучше: Александр встал, поднял стопочку, радостно провозгласив, за знакомство! рюмки звякнули, опустели. А может не будем так торопиться? Наташа впервые выпустила коготки. Натусь, все путем. Все нормально. Не начинай, расслабься. Натусь… Как же он только ее ни склоняет. И Натусь-Натусик-Натуся, и Тася-Тасенька-Тасяня, и черт-еще-знает-как. А в голове уже пар, надо бы освежиться. Кстати, насчет знакомства. Можно поинтересоваться, чем ты занимаешься… то есть по жизни чем ты занимаешься? Вообще-то пока учусь. Учишься? Где? В университете. Инженерный факультет. Интересно, на кого же, если не секрет? Отчего же… Совсем не секрет. Управление и производство. А-а-а, управленец, значит? Ну, что-то вроде того. И сколько осталось? Последний год остался. Значит, заканчиваешь. Молодец. А я вот программист. Не скромно, конечно, – но говорят, не из худших. Я зав.отделом в одной небезызвестной фирме, не будем уточнять… то есть как бы мастер цеха по-вашему. Сечешь? Вроде бы. Таська – ветеринар. Она у нас по зверям. Ки-и-исонька моя. Лезет пощекотать ей под подбородком, но получает резкий отпор. Чего ты? Впрочем, быстро находит ей замену, хватая хрусталь и наливая еще по одной. За то, чтоб ты закончил учебу на “отлично” и получил хорошую, а главное – востребованную профессию. Как он это выговорил? Пьем, и Женька с нами – мальчик, вижу, не отстает. Саша садится, закусывает, икает. Ик!.. Прости, если ты меня обидел.
     Спустя какое-то время хозяйка дома входит, держа перед собой вместительный чеканный поднос, на котором что-то дымится, клубится, источает пьянящие запахи. Вскоре на столе появляется жаркое, сочные поросшие луком стеки, тушенная в духовке птица. За курочку готов страдать и унижаться, – говорит потирая ладони Александр и отрезает истекающий жиром ломоть. Я следую его примеру, только Женька растерянно хлопает красивыми ресницами, догадываясь, что ему сейчас будут докучать жареным мясом. У меня тост! вдруг подхватила Наташа, посмотрев на него сквозь бесконечно полный бокал. У меня тост! Давайте выпьем за любовь! Да, давайте за любовь! И за жизнь! Давайте! Она уже навеселе – это радует. Хуже пьяной женщины может быть только пьяный мужчина. Или пьяный мальчик. А в моей голове уже пар, так что надо бы освежиться. Да, за жизнь! Выпьем. Как не выпить? Выпьем.
     Вот ты говоришь, жизнь. Сашка наконец напился, наелся, развалился на своем импровизированном троне и теперь явно был склонен побеседовать. Вот ты говоришь жизнь. Знаешь, как написано? Жизнь, как и смерть (что в общем-то неразделимо), есть бесконечная совокупность нерасторжимых процессов. И человеческая, разумеется, в том числе. Я почувствовал тяжелый воздух пьяной философии. Сашка положил руку на стол ладонью вниз и требовательно вопросил: А в чем ее смысл, вот ты мне скажи?! Да и что подразумевает человек под смыслом?! А? Вот ты мне скажи. Началось, – красноречиво посмотрела на меня привыкшая к норову супруга хозяйка. Философ поднял вторую руку, показал нам ладонь, мол, “щ-щ-щас скажу”, и, опустив ее, принялся отбивать указательным пальцем каждое слово. По “тук!” определению “тук!” это “тук!” некое “тук!” качество “тук!” определенного процесса “тук!” или явления “тук!” приложимое к тому или иному “тук!” роду человеческой деятельности. Здесь Сашка так разошелся, что даже немного привстал. А поскольку нельзя приложить человеческую жизнь к себе же самой, следовательно, надо взглянуть на нее с позиции чего-то иного, чтобы понять, наконец, в чем этот пресловутый смысл состоит. Например, с позиции могильного червя. Вот тебе, приехали. Не на шутку его понесло, болезного. Александр уже встал, принялся выхаживать по комнате свои громкие домыслы. Смерть наша наделена для него, для червя то есть, вполне конкретным смыслом – послужить ему пищей. А жизнь должна увеличивать в размерах наше тело и плодить подобные вкусные тела как можно больше, чтобы все они в конце концов попали на его обеденный стол. В этом нет ничего зазорного или, упаси господи, подозрительного. По идее, количество людей пока еще населяющих планету приблизительно равно количеству всех ушедших в ее глубь. С другой стороны, вы осознаете, как много из вас получилось бы тех же мух и червячков, имеющих полное право на существование?
     Последний вопрос обращен был по-видимому к Жене, поскольку именно на его хрупкое плечико легла тяжелая родительская рука. А ты пей, пей, но главное – закусывай! Давай, жри! Это уже агрессивно. Надо спасать парня. Может, пойдем? Свежим воздухом подышим, освежимся. Пойдем? О-о-о! Точно. Верно мыслишь. Пойдем подышим. Свистать всех наверх!
     Все не все, но вскоре мы, два уже не на шутку поддатых морячка, сидели на их, как он сказал, “семейной” лавочке в тихом вечернем саду, пуская по кругу душистую плотно забитую папиросу. А говоришь, бросил. Так это совсем другое дело. Это сам бог велел, – пытаюсь подстроиться под его корабельный лад. Нравится? Я всегда беру только качественную. Самую дорогую. Здоровье дороже. Т… Т… Т… точно. Закашлялся. А жена знает? Про это, что ли? Саша передал мне щелкнувший огонек. Думаю, догадывается. Но пока ничего не говорит. Она вообще не разговорчивая, очень скрытная девочка. Саша сел поудобней, наблюдая, как я расправляюсь с остатками, которые он почему-то обозвал “пяточкой”, наверно потому, что их надлежало как следует затоптать. Очень редко, может, всего пару раз за нашу совместную жизнь, она говорила мне о своих мечтах, да и то тихо-тихо, словно боялась спугнуть или навредить чем-нибудь. Ты можешь себе это представить? Нет, не могу. А впрочем… Я взял у него зажигалку и спалил то, что осталось. Улики вспыхнули, желтой искоркой взмыли в сонное небо. Вернемся в дом.
     Мы вернулись в дом. Потом дома мы дали еще по одной и еще по одной, уже под остывшую закуску. Тело приобретало иные формы, и дело приобретало иной оборот. Меня окончательно развезло, то ли от спиртного, то ли от травы, и я под триумфальное улюлюканье родителей принялся закармливать мальчишку красной икрой. Я брал ее широким ножом из креманницы, в которой давно уже растаял лед, размазывал порционными кусочками и пихал в его зубастый рот. Не поверите, но ему нравилось это издевательство: он смеялся набитым ртом, кричал “хватит!”, крутил симпатичной мордочкой, но ел из моих рук, как вертлявый голодный зверек. Я еще подумал, что он похож на лисенка; по-моему, я так и прозвал его тогда – “лисенок”. Ешь, лисенок, ешь! За папу! За маму! Так его! кричали родители. Давай! Давай! Я вливал в его тонкие губы вино, а он прыскал от смеха, забрызгивая нас всех “Пино Нор” невесть какой выдержки, но не убегал, и даже иногда, слишком уж войдя в роль, нагло кусал меня за пальцы. Так бы наверно и продолжалось до полного его удушения, если бы милосердная мамаша вдруг не вскочила, опрокинув стул, и не крикнула, танцы! Танцы! Сашка тоже не будь дураком завопил, танцуют все! Сама собой загремела музыка (как это – “сама собой”?). И понеслось.
     Дальше – уже в тумане. Мы четверо дергаемся, точно в агонии, – руки-ноги-головы. Тяжелый быстрый ритм заставляет нас прыгать до потолка, меня серьезно начинает волновать душевное здоровье всех присутствующих, в том числе свое собственное. Мы скачем, как козлы на поляне в брачный сезон, толкаем друг друга, нарочно и не нарочно, но всегда без злого умысла, да и вообще без никакого умысла. Кто-то рушится под дружный хохот, но тут же вскакивает, выписывая еще более причудливые коленца – по-моему, я. Наташка давно уже скинула туфли и отплясывает босиком, нас не догонят! У Сашки волосы мокрые – кажется, в сердцах он опрокинул на себя бутылку минеральной; мне бы тоже не помешало. Скачем, скачем, скачем! Фу-у-у-ф… Всё, ребята. Всё. Передых. Хозяюшка, положив ладони на грудь, вслепую валится на диван, хозяин – туда же. Мы с Женькой валимся в кресло, причем, в одно, гогочем как ненормальные.
     Что называется, дали джазу, – отфыркивается она, поправляя растрепанные волосы. Повторим? Саше неймется, он уже крутится у стереосистемы, заряжая “карусель” новыми дисками. Нет уж, увольте. Дайте хоть дух перевести! Я пытаюсь спихнуть Женьку с кресла, но не тут-то было – вцепился как репей. Тогда чего-нибудь помедленней. Наши баллады! Помнишь?! В его руке блеснула радужная оболочка си-ди. Это можно. Через минуту комната наполнилась тягучими блюзовыми интонациями, мужчина подошел к даме и неожиданно трезвым жестом пригласил к танцу. Дама разыскала свои туфли, обулась, вернулась к мужчине, обняла его за широкие плечи, они закружились… А мы? обиделся Женька.
     А что, мы? Смотрю на него немигая, как удав на кролика. Вы что предлагаете, молодой человек?! Ну, потанцевать. Как так… Нам, что ли, потанцевать?! Ну да. А что? Сама невинность. Хотя ничего здесь странного. Вниманием его не обделяют, а вот мужской ласки (так это, поди, называется) ему не хватает. Всегда в двух поцелуях от родителей, но никогда не ближе одного. Ну что ж, тогда извольте, мадмуазель, вашу ручку.
     Стоп! Вы когда-нибудь танцевали с милым ласковым мальчиком? Да. Значит, вы милая приятная девочка. Угадал? Или были когда-то такой (ах, те годы, годы…). А если нет, если вы совсем не девочка, и далеко не милая и приятная… вот то-то и оно. А он держит вас за плечи, как самая что ни на есть премилая девица, да еще пытается положить голову вам на грудь, совсем уж наивно, на манер выстраданных девичьих посягательств. Признаюсь, я даже не без трепетной ностальгии вспомнил одну свою школьную подружку: так были искренни эти объятья, так было все знакомо, до мельчайшего движения души. Как-то пристроив ладони на его узкой талии, я пытался хотя бы получить удовольствие от танца, но на танец это совсем не было похоже – это было похоже скоростную езду по оживленной трассе с закрытыми глазами. Сердце работало как насос, колени не сгибались, лоб покрылся липкой влагой. Я надеялся, что в какой-то момент родители прекратят это истязание, пусть даже грубо и со скандалом, а может, мне и хотелось со скандалом. Но они относились ко всему чересчур нетипично для зрелой супружеской пары – по-моему, нас они уже просто не видели. Тогда на исходе моральных сил я взмолился. Отпусти!
     Не отпущу, – сказал он, покрепче ухватив меня своими длинными пальчиками. Отпусти, говорю. Не отпущу, – улыбается. Отпустишь. Нет. Отпустишь. Не-а. Спорим, отпустишь. Ни за что! засмеялся, прижимаясь ко мне мертвой хваткой. А вот увидим. Я решился и быстро коснулся губами его запястья… Ничего не произошло. Ровным счетом ничего – он никак не отреагировал. Только в малахитовых глазах мгновением загорелся огонек протеста и тут же погас. Значит, не отпустишь? Не отпущу, и не проси. Настырный парень. Однако его голос уже пустил слабый росток неуверенности – этого нельзя было не заметить. Тогда я слегка наклонился и поцеловал его в шею, нежную мраморную шею, поцеловал уже не быстро, но со знанием, вдыхая некий предназначенный лишь для меня аромат. Нас увидят, – зашептал он. Но не отстранился, не испугался, не шарахнулся от меня как от прокаженного. Не надо… так… А как надо? Разве не этого ты добивался? Нет. Если папа увидит, он меня прибьет. Что ты говоришь? Это меня он прибьет; тебя он любит. Да уж, знаю я, как он любит. Я посмотрел ему в глаза: “продолжай”. Он же меня ненавидит. Он все время недоволен чем-то. Он нам все время морали читает, каждый день, каждый день. Ну и что? Все родители – так. Конечно, это ты так говоришь. Специально. Да брось ты. Больно мне надо его выгораживать. Ты вот подрастешь и поймешь, родители сейчас всё ставят тебе в вину лишь для того, чтобы разом все простить и успокоиться. Такова их натура, ничего здесь не поделаешь. Ты когда-нибудь сам будешь таким. Не буду. Да будешь. Никогда. Будешь, говорят. А я говорю, никогда… Старая песня.
     Таська, а что у нас на десерт?! Мы сидели в мягком уголке, у журнального столика, степенно беседовали. Страсти уже улеглись (как тогда казалось), я начал отсчитывать положенные полчаса, чтобы распрощаться с Трояновскими в самом прекрасном расположении духа. Тут у хозяина возник законный вопрос о десерте – он уже никого не стесняясь закинул по-ковбойски ноги на стол и требовал сладкого. Там ведь арбуз охлаждается! Подавай его сюда! Наташа вскочила, точно! Сейчас принесу. Как же я забыла? и спешно застучала каблуками в сторону кухни. Когда же вернулась, в руках у нее был знакомый поднос, только теперь на нем полыхало багровое празднество арбуза. Ягода была препарирована в форме цветка, мясистая сердцевина, благоразумно очищенная от косточек, была разрезана на идеальные кусочки, ощерена зубочистками. Мы взяли по тарелке, принялись смаковать это “чудо кулинарии” с типичными восклицаниями, вроде: м-м-м холодненькое, у-у-у сладкий какой, и сочный, умеешь ты выбирать, а вот я совсем не умею выбирать и тому подобное. Только Женя почему-то к нам не присоединялся и вообще вел себя на удивление тихо. На родительское беспокойство ответил, мол, голова что-то разболелась.
     Вот так, напоили ребенка! Какой он тебе ребенок – четырнадцать уже. Все-таки я был прав насчет возраста. Что ты с ним постоянно цацкаешься, как с маленьким? Я в его годы уже, знаешь, чего?.. Чего? Сашка бросил зубочистку, потянулся за второй. Я уже, знаешь, чего?.. Ну чего? По бабам уже бегал, вот чего! Из дома уже второй раз сбежал, полстраны объездил. Откусив слишком большой кусок, едва не поперхнулся: кхех! гммм-гмм… А мы так жили, Наташенька. Представь себе. На дискотеках стенка на стенку дрались, пили, курили – не без этого! Влюблялись, живые были; а этот… рохля. Посмотри на него. И что ты предлагаешь? чтобы он тоже пил, курил в четырнадцать лет, за девками бегал?! Чтобы тоже из дома сбежал, как ты?! Да куда там – за девками! У него и друзей-то нормальных нет; ты говоришь, за девками. Хоть бы он в учебе поднаторел – другое дело. Так он ни то ни се – середнячок без палочки. Это он в вашу чахлую породу пошел. Что ты имеешь ввиду? Какую это нашу породу?! Знаешь, что, давай не будем… У вас в роду все нытики полудохлые. Да ты что такое несешь?! Опомнись!!! Ладно, ладно тебе… чего завелась? Правда есть правда. Правду надо стойко принимать. Наш сын – ничтожество. Не смей! Полное ничтожество. И ничего из него не выйдет. И ни питай иллюзий по этому поводу. Он – ничто. Саша, не смей! В современном мире таким, как он, места нет. Я тебе как компьютерщик со стажем говорю, его имя – “стринг” в программе жизни. Всего лишь “стринг” и больше ничего. Его съедят и выплюнут. Заткнись!!! А потом снова съедят. Как же ты этого до сих пор не понимаешь своей материнской головой?.. Заткнись!!! Женечка! Я тебе на полном серьезе говорю, мне такой сын не нужен. Женечка! Милый, что с тобой?! Хоть ты его на шею посади, НЕ–НУ–ЖЕН… Женя! Женя! Опять?! Опять, маленький? Опять это с тобой?! Господи, да держите же вы его!!!
     Наташа кричала, по-птичьи размахивая руками. Она металась рядом с Женькой, боясь прикоснуться к нему, упираясь ладонями в невидимую стенку, отскакивая в жесткой панике. Господи! Господи! Женечка! Это было ужасно, нелепо, просто на грани абсурда. Только сейчас я понял, что мальчик превратился… в куклу. В скорченную, изломанную, мертвенно-голубую куклу. Его глаза стали холодными и бессмысленными, как у краба, волосы растрепались, сбились набок, вздернутый кверху подбородок заострился совсем по-старчески, как это бывает, если вы видели опрокинутый манекен. Шея и спина изогнулись дугой, вытаращив хрупкие голубиные ключицы, точно висельника, лишили его всякой жизненной опоры. Руки же, выбросив вперед плотно сжатые пальцы, извивались, дрожали ластообразными ладонями, словно подгребали к телу драгоценный кислород. Мальчик корчился беззвучно – ни крика, ни стона – но плоть его кричала, спазматически содрогаясь, вздымаясь и опадая, шипела грудь, трещали скрученные в узел суставы. Даже резиновая подошва кроссовок скрипела о паркет, вдавленная нечеловеческой силой, какой и не могло быть у ребенка. Только у бешеной куклы.
     Вероятно, я бы так и сидел, наблюдая это немое кино, если бы ни женщина. Уж она-то кричала и причитала, взывала о помощи, за себя и за сына, таким образом, вывела нас, наконец, из оцепенения. Я бросился к Женьке, схватил за ледяные предплечья, всей тяжестью вдавил его в спинку кресла. Голову! Голову держи! Черт! Скорую надо звонить! отец выбежал из комнаты. Я одной рукой давил пацану на грудь, другой пытался прижать его мечущуюся голову: она, казалось, оторвется и слетит с шейных позвонков, как погремушка. Вдруг он начал хрипеть, хрипеть уже громко, лицо его совсем посинело, на губах пузырилась розовая смешанная с кровью слюна. Как ни странно, я почувствовал облегчение, ведь до меня наконец дошло, что с ним случилось, – с ним случился обыкновенный эпилептический припадок, и видимо не первый раз. Сначала же мне в голову лезли самые мрачные мыли, я не хотел стать свидетелем смерти подростка, пусть даже совсем незнакомого. Или все-таки хотел? но то была самая настоящая, как в народе говорят, падучая, и опасаться – или огорчаться – по этому поводу уже не стоило. Можно было даже его не держать, правда, тогда он мог свалиться на пол, удариться обо что-нибудь. Он все еще дергался подо мной, но пик уже миновал: лицо приобретало нормальный, пускай еще бледноватый, но живой цвет, дыхание успокаивалось. Он был весь в поту, кожа его блестела, точно глянцевая обложка. По комнате раздавался запах мочи…
     Какая жестокая ирония, скажете вы. Хладнокровно описывать муки беззащитного подростка, словно не находится он сейчас на грани жизни и смерти, словно не его милыми чертами ты только что с упоением наслаждался и с не меньшим упоением их описывал. Я тоже так считаю, дорогие мои, но увы, а может, к счастью, натура наша такова, что в определенных ситуациях, какие принято называть экстремальными, мы становимся толстокожими, нас меньше трогает чужая боль. Инстинкт самосохранения диктует нам свои законы, и законы эти несколько расходятся с принципами морали, тем более, этики. Поэтому давайте вернемся к Жене, которого я давно отпустил, отстранился от него и уже без опаски изучал этот феномен исчезнувшей навсегда улыбки. Теперь им и впрямь можно было любоваться, так он был похож на уснувшего славного ребенка, умаявшегося беспечной детской маятой. Разве, капелька крови на губах, мокрые джинсы и залитое мочой кожаное кресло напоминали о том, что в действительности произошло.
     Наташа больше не кричала. Лишь тихонько плакала рядом, лепетала что-то по-украински. Да, по-украински – впрочем, меня это сейчас не удивляло, удивляло то, что она стоит к нам спиной, точно боится посмотреть на него, на своего сына. Она молитвенно сложила ладони и шептала, шептала что-то на своем окающем наречии. То ли она молилась, то ли причитала, а может, вообще лепетала какое-нибудь бабушкино заклинание от лихой напасти. Жалко было смотреть на эту статную современную женщину, мгновенно заколдованную горем в этакую деревенскую плакальщицу, в несчастную слезную ворожницу. Все будет нормально, ему уже хорошо. Через полчасика он придет в себя – вы же знаете, как бывает. Вдруг она обернулась и надорванным голосом крикнула. Да не должно так быть, как бывает!!! Белое пятно лица, опухшие от слез глаза, красная шея в цветении вен – у меня у самого мороз пошел по коже. Не должно так быть, понимаете вы!!! За что?! Успокойтесь. Ради бога, успокойтесь. Самое страшное уже позади. Сейчас приедет неотложка. Какие нелепые штампы лезут на язык, но что я мог придумать в этой отчаянно нелепой ситуации? Вам сейчас нужно успокоиться: мальчика нужно переодеть. Возьмите себя в руки. Но она не смотрела на мальчика: он будто не существовал для нее – существовало большое горе, обрушившееся на ее плечи, с которым она не могла, не желала смириться. Я же был частью его, в какой-то степени я тоже был виноват: здесь не подходит обычная логика ума, здесь работает непредсказуемая логика сердца, которая поглощает любые суждения о причинах и следствиях и выдает на-гора собственные алгоритмы человеческого естества. Она вперила в меня клеймящий взгляд, который кричал: виновен, виновен, виновен! Она вскинула руки. Вы!!!
     Вы! Что вы меня успокаиваете?! Вы боитесь?! Чего вы боитесь? У меня только один ребенок, слышите, один! И именно за ним вы пришли! Не могли другого себе найти?! У меня один! А вы пришли. Не могли другого поискать?! Я вам не отдам! К черту пошли, к черту рогатому! Чур-чуры! К дьяволу рогатому! Я вас насквозь вижу. Забрались к нам в дом, думаете, как лиса… и зайчика моего… Я вам не дам! Я собак на вас пущу! Гав! Гав! Гаву! Гав! Гав! Гаву!
     Я пятился к выходу, прикрываясь от лающей женщины, как от ужасного безумного наваждения. Куси его! – крикнули сзади. Ату его! За ляжки! Рви его! На двор гони, на двор! Там я его отважу мальчишек таскать! У-лю! Давай сюда! Ах ты ж сука лисявая! У-лю! У-лю!
     Сашка стоял в коридоре с зажженной сигаретой и кричал, время от времени затягиваясь и выпуская криком голубой дым. У-лю! Во-о-ор! А мы его на дво-о-ор! Держи вора! Я бы счел это немыслимой извращенной игрой, если б не обстоятельства, при которых это все происходило. Рви ляжку!
     Только тогда, когда я, отпихнув хозяина, выбежал из дверей, потом через сад, перемахнул через стальную ограду – издалека все еще доносилось тявканье и улюлюканье, – потом по дороге, в сторону магистральных огней и лишь там остановившись, отдышавшись, отфыркавшись от этого кошмара, я понял… Саша не звонил в “скорую” и не ждал врачей – он стоял в коридоре, курил, наблюдал за нами. Он заранее знал, что будет! Какой невероятный чудовищный спектакль!!!
     Еще в такси я извлек из кармана мобильный телефон и, недолго думая, отменил свой номер в службе знакомств. Вернувшись домой далеко заполночь, первым делом бросился в ванную: меня, простите, стошнило. Затем умылся и сразу лег в кровать, но конечно долго не мог уснуть: всё стояли перед глазами картины минувшего УЖИНА. Когда же уснул, мне приснилось, что меня все-таки съели, но какие-то другие неведомые доселе хищники, некие фантастические животные, и вроде во сне мне не было больно. Утром – для меня утро наступило часов в двенадцать – я добрался до холодильника, угостился баночкой пива, вернулся в спальню, взял телефон и… заказал себе новый номер. Я выспался, голова уже не болела. Впереди был початый, но все еще радующий выходной день.
     Вот такая странная история приключилась со мной, господа. Теперь уж я буду остерегаться всяких там “дискретных” мероприятий, чего и вам советую. Кстати, мой новый номер… если интересно. Записывайте: 5 4 3 2 1. Пока не сменил.



2003