реклама на сайте

МУЖСКИЕ СКАЗОЧКИ

на каждой спине 
виден след колеи 
мы ложимся как хворост 
под колёса любви
Nau. "Колёса любви"

Голубой валет

Погоды стояли чудные: последние тёплые дни, романтично называемые бабьим летом, задержались надолго, до октября. На вагончиках с надписью "Росгосцирк" ветер раскачивал разноцветные флажки, привезённые будто из самого детства: такие когда-то вывешивали на растяжках над городскими улицами. Их украшали слоники в ромашках, с хоботами невероятных размеров, бирюзовые крокодильчики, из пасти коих отважные птички клювиками выковыривали остатки утренней трапезы, толстячки-бегемотики, весело плюхавшиеся на мягкие попки, и, конечно, куда без них, зайчики с китайскими глазками, которых тянуло хорошо оттрепать за уши. Теперь же при взгляде на всю эту живность изумление сводилось к одной фразе: "А я думал - скунс!". 
"В такие дни тебя могут переворачивать до пятидесяти раз за ночь", - ухмыльнулся Алек, оценив амбициозного парнишку, по всей видимости, исполнявшего роль официанта в легкомысленном заведении под открытым небом. Стоило поманить взглядом, как он, вспыхнув ракетным соплом при зажигании, аннигилировал и, дискретно перемещаясь в пространстве, прежде чем вы успевали решить, нужно оно вам или нет, оказывался подле. "Вот это цирк!", - увидел прямо перед собой его двусмысленную улыбку Алек. 
- Два пива. 
- С сухариками? 
"Сухарики это мы", - невольно читал в расторопной жестикуляции уже не совсем юный посетитель и утвердительно кивал головой.
- Ну как тебе барсик? - возбуждённо зашептал Аркаша. - Ведь нельзя так попой вилять. Я за ним месяц присматриваю, а он глазками посверкивает, ищет чой-то.
"Нет, не приведёт единорога под уздцы к нам белый серафим", - сказал себе Алек: любитель барсиков заливал всё томным голубым цветом, а, значит, неверно представлял. Приходилось разбавлять краски и исправлять видение:
- Побрейся! В лучшем случае, одноразовый вариант.
Аркаша заёрзал, вытащил сигареты и, не найдя зажигалки, пробубнил:
- И как это называется?
- География подлости и мифология оптимизма: все активные, но писька ни у кого не стоит, - отрезвляюще подействовало издевательское резюме. - Как ни переворачивай, тот же валет с усами.
- Ну и что прикажешь с ним делать?
- На карусельках катать, - и заметив, что дружок хочет всё опошлить, пояснил: - в парке на карусельках, с мороженным. Детство у них ещё не кончилось, потому либо азартные игры, типа дурачка, либо колоду в стол, а руки на одеяло.
- Что совсем так плохо? - По природе своей Аркаша был настоящий охотник, в том смысле, что частенько выходил пострелять глазками на boulevars, а если на тропе оказывалась дичь, его пыл не так просто было унять.
- Почему плохо? Предлагаю устроить конкурс на лучший зад: будем сидеть тут и смотреть, как белые пиво с раками пьют.
- Да нет, Петька, то рожи у них такие, - сказал, как шашкой рубанул, народный полководец и наконец вожделенно и сладостно задымил.
- Выбор невелик, - продолжал ординарец, - но есть надежда, что какое-нибудь дитя принесёт сюда нечто достойное нашего внимания. 
- Ага, и вывалит на стол прямо перед жюри.
- Для жюри, - Алек засмеялся, и мужик за соседним столом с кричащим английскими буквами фиолетовым росчерком на футболке: "Они говорят, что я был в АМСТЕРДАМЕ, но я не помню", обернулся. "Контуженный, наверное", - принял за данное Алек и заключил: - И вот тогда выпадет снег, прибежит белый единорог, и невинная полоумная девица колючими пальчиками обломает ему все выдающиеся части тела.
- А может быть, наоборот - наставит или нарастит? 
- Наращивать будет поздно - что выросло, то выросло, а наставлять ни к чему - и так без головы, раз такую хрупкую вещь в дырявые руки сунул.
На стол опустились бокалы с пивом, и остатки былой и роскошной сдобы посыпались в одноразовую тарелочку. 
- Добрые мы с тобой, Алежик. 
- Ещё бы! Столько лет на панели! Стаж всё-таки, Кикабидзе помним. - Ветер играл листвой, переворачивал её по пятидесяти раз и гнал, гнал к сточной канаве. - "По аэродрому, по аэродрому", - зафальцетил Алежик, - "лайнер пробежал, как по судьбе". Жизнь - это взлётная полоса. В планетарном масштабе. И пыль на ней, мусор, много чего, и вот бежит этакий стотонный лайнер космического переноса хромосом по остеохондрозной колее, и хрустят под его колёсами наши спины, а позвоночник, сам знаешь, оканчивается чем.
- Дылочкой, - красный командир принялся виновато ковырять пластиковую столешницу.
- Дылдочкой. Тебе не стыдно, Аркаш, вроде бы взрослый человек, а до сих пор мастурбируешь?
- Не до сих - последний раз на прошлой неделе. 
- Бесстыдник какой!
- Да, я такой, - подало голос сознание сексуального меньшинства. - Если ты ревнуешь к резиновому другу, извини: я не могу поделиться - это предмет гигиены.
- Тьфу на вас!
Окурок полетел туда же, вслед за листвой, в чёрный проём преисподней. Странно было видеть Аркашу таким - курящим, разодетым, ищущим. Пару часов назад он лежал перед ним голый и свежий, как утро: ветер распахивал окна, дарил прохладу и исчезал так же разбойно, как налетал. "Неба синь да земли конура", - вот как выглядел мир спросонок. Алек настроился на лирический лад и, откинувшись на спинку стула, вальяжно провозгласил:
- Как любил повторять один мой хороший знакомый, большой мастер сентенций, искусство быть любимым подобно петле - чем сильнее захватит, тем уже сожмёт. Когда я учился в школе, он был классным руководителем в параллельном классе, вёл математику и писал гомоэротические стихи… на манжетах… Представь, он мог позволить себе говорить на подобные темы.
- Думаешь, удивил? - Полководец был уверен, что дальше руководства дело не зашло и, несомненно, был прав.
- Эх ты, апология невежества. Подожди, я тебя ещё с ним познакомлю, - многообещающе присовокупил Алек. 
"В отношениях учитель-ученик стороны могут меняться местами, -продолжал он блуждание в своих мыслях. - Мастерство быть излишним! Забавно, что роли не заданы и могут выстраиваться с точностью до наоборот, выделываясь, как игрушечный комиссар в руках у Чарноты - не бьётся, не ломается, а только кувыркается, - наизусть зная булгаковский репертуар, Алек зачастую использовал его в своих целях, - и кто к кому первый полезет в штаны, неизвестно".
- Ты опоздал.
- Куда? - не понял он.
- Не куда, а на что… - Аркаша прыснул так, что пиво из бокала обдало собеседника струёй пены, и, вытирая губы, прибавил: - одно время я не вылезал от Романа Захаровича. 
"Наш пострел везде поспел! Как же - найдёшь, кому его показать", - белый генерал готов был раздавить этого резинового чёрта комиссара, однако, за время осенней ссылки на чужеземных берегах насмотревшись на его фокусы, только смахнул остатки липкой влаги и констатировал:
- По самым скромным подсчётам, ты переспал с половиной города.
- Этого никто не подсчитывал. Мне и самому-то было бы тяжело! 
Это было похоже на правду.
- Гейша ты, Самомуто, - прошипел Алек. - У меня такое ощущение, что ты со своим пенисом с ясельного возраста в лошадки играешь. - Самомуто обладал поразительной способностью удовлетворять себя без помощи рук, поэтому, ничтоже сумняшеся, счёл сие замечание за комплимент, просиял и, поглаживая коленки, начал понемногу раскачиваться:
- Я с ним всегда любил поиграться. Никогда бы не подумал, что это мало кому дано. У меня как-то само собой получилось: подёргал, потянул чуток, наклонился… А когда появились первые волосики, кончиком языка задел и аж захлебнулся от удовольствия. И после не упускал - всегда язычком ласкал.
- Пипирка отросла что ли?
- Ещё как отросла. Не видел? - глупая самодовольная улыбка озарила Аркашину физию. - Я всегда был крупным мальчиком.
"Вылитый Самомуто", - не пойми отчего расстроился Алек. 
- Но ты же в школе учился…
- Ну и что? Думал, у всех так: если послали куда подальше, значит вот он, в рот прямо просится. Выгнусь колесом, на лицо себе кончу, потрясусь, раньше всегда трясло, и головку облизываю, а она будто мёдом намазана, сладкая… Сперма по щекам течёт. 
- Какая же она сладкая? Это тебе кажется.
- Полижешь с моё - будет сладкая.
Песок, высыпанный на уложенную третьего дня плитку, поднимался и опадал на дорожный асфальт; голуби клевали раскрошенный посреди улицы хлеб; побирушки у храма тщетно провожали взглядом дамочек, неспешно рассаживающихся по неслабым седанам. Тепло уходило, и мальчики с сотовыми на шеях и цепочками на кистях исчезали за круглыми очертаниями всё ещё предпраздничного цирка; ветер, намяв им бока, наутёк драпал из города, чтобы выдохнуться где-то в полях.
- Ты и с кузеном попробовал?
- С Дюшиком? Первым делом, - теперь к улыбке добавилось некое внутреннее злорадство, - он старше меня на три года. Мне было лет пятнадцать, а может, шестнадцать, точно не помню. На даче у него в бане парились, я пошутил, как он умудряется доставать своё хозяйство - не рукой, конечно, - губами. Дюшик глаза вытаращил: "Как это?". Ну так - я взял и согнулся вдоль тела, а ленивому рукой помог. Трёх секунд не прошло - стоит, а он у меня и тогда хороший был. Дюша аж весь выпучился, просто из кожи лезет: "Кончить сможешь?". "Смогу", - и бултыхать начинаю. Кончил, он и предложил у него пососать.
- И ты согласился?
- Конечно, я не раз о таком фантазировал.
- Ну, а потом что?
- Потом… хорошо было, - Самомуто криво усмехнулся, - по принципу: "Кто сосёт, тот и в жопу даёт". Так-то!
Раскачивания прекратились, и как будто струя влажного воздуха пробежала по его лицу: оно заблестело тончайшей эмалью отстранения, черты смягчились, капельки пота тускло отсвечивали и на покрытом испариной лбу, чудилось, отражаются церковные купола. Расспросы потеряли всяческий смысл, тем не менее ординарца интересовало, почему они больше не вместе.
- Болтает много, - в тихих и настороженных интонациях сквозила затаённая обида, - рассказал обо мне парочке знакомых, а с теми ребятами лучше было не шутить. Не пойму, для чего - может быть, от нечего делать, а может, за кой-какие услуги с их стороны. Они просили меня показать. Отказываться было бессмысленно, один из них носил форму и, честно говоря, я не хотел иметь с ними никаких дел. Пришли, выпили пиво. Я разделся. Барыни легли и просют: "Давай!". - Голос Самомуто понизился до степени полной нелегальности "Союза меча и орала". - Ну, я и дал: отсосал так, что задымилось.
- Свой? - От волнения охрип его сообщник.
- Сначала свой, затем оба на меня навалились. Когда лежал на плечах - знаешь, в позе "амстердам": стоя на голове, задница кверху, ноги параллельно полу, а хозяйство само в нёбо напирает, - знатоку мифических существ нравился этот его излюбленный трюк, - тот, кто постарше, вставил без предисловий. И тут понеслось. Отодрали меня во все щели, ремнями отшлёпали и снова: "Соси!". Я к своему, они следом по новой. В общем, обкончали всего и к утру отпустили. 
- И что ты? - Белый единорог махнул хвостом и обнажил крупные зрелые ягодицы; Алек почувствовал, как нечто упёрлось в молнию на ширинке.
- Что я? Вечером звонят: "Hello, mister Monkey! Выдвигайся!". Попытался отмазаться, они в ответ: "Ну, мы же угрожать не будем". Явился сам, а там сынки модные, чуть ли не моложе меня, нахалкались уже, говорят: "Пей!". Дюшины знакомые пальцем тычут: "Видали? Ты им колесо покажи". Вывожу лошадку, обуздываю - сидят, угорают. А как шары лизать начну, в раж входят. Кто по губам водит, кто пальцы в "амстердам" запихивает - для них это игрушки, экзотика, цирк да и только. Так всё и завертелось: в следующий раз пацаны к себе повели, приятелей притащили… Трахаться не умеют, - подытожил Самомуто, - а в рот все дают, даже те, кто с девочками гуляет.
- Ничего не скажешь, бурная молодость: одна компания жёстче другой, - охнул Алек: портовые вольности готовы были вот-вот сокрушить его. 
- Ерунда. Если не считать того в форме, никто не бил. Наоборот: напоят, некоторые и разденут, и уже потом: "Давай, давай!". 
- Трахались? - Напряжение никак не спадало.
- А как же? Очко всё равно раздолбали. Придурок какой-то, как пил, так бутылку и сунул, по самое донышко.
- Пол-литровую? - Алек испытывал противоречивое чувство стыда, ужаса и любопытства.
- Да нет, "чебурашку".
- Нечто! А ты зачем приходил? - Это самое нечто не позволяло ему остановиться; оно щекотало, дразнило, подталкивало мощными, похожими на удары отбойного молотка, импульсами.
- Не знаю, за опытом. Новых ощущений хотелось. 
- И м-много было? - на грани заикания пробормотал Алек.
- Много! - Самомуто заулыбался, глядя куда-то в пространство и не глядя в глаза. - Во всяком случае, я не жалею. Разве ещё будет так, чтобы на столе посреди столовой: посуду убрали, простынёй застелили… Классно было! Или на диване в углу, где и двоим-то тесно… А как-то - сразу с порога и в спальню. Там были двое в халатиках, один другому вдувал. Те даже ничего смотреть не стали - поставили на коленки у кровати и отчихвостили впятером. 
- Впятером? - Семицветные картины заманчивых своим натурализмом непристойностей, как батальные сцены в бесконечном романе о войне, проносились перед глазами сражённого подобным кинематографом Алека.
- Двое с кухни подошли, они за поваров были, салаты строгали. Когда салаты эти ели, дядечка меня к себе подсадил, пальчиком тронул, спрашивает: "Что, неуёмный, говорят, крючок свой достать можешь?". Достаю, а он у них за старшего был. Юликом зовут, знаешь? - Это имя не о чём не говорило его визави. - Ну да ладно, так и быть, познакомлю, - великодушно осклабился японский шпион: - это тебе не Роман Захарыч со своими ямбами да бамбами. Юлик - фигура заметная. Вывеску видел "Алмазы Якутии"? Его магазин.
- Бог с тобою, золотая рыбка. Он что, якут?
- Нганасан, - рыбка нырнула в подоспевший бокал и, разом повеселев, подмигнула расторопному официанту - невозмутимый, тот сменил пепельницу и унёс пустую посуду. - Юлик такой: крючок в рот, дылдочку в попу.
- Нет, ты не рыбка - ты просто колобок какой-то!
- А ты забыл, как мы познакомились? Вдвоём меня делали, помнишь? - Ещё бы он забыл самый эффектный номер программы: то было не знакомство - феерия! - Помнишь и льстишь: мне далеко до сферического совершенства. У меня есть один недостаток, - пожаловался Самомуто: - я мужчин люблю. 
"Тоже мне, новости", - на место сухариков легла ещё хрустящая купюра.
Двое молодых людей в странного вида полумешках-полубрюках подсели к соседу из АМСТЕРДАМА. "Копыта, - подобрал название Алек: никто из них не отличался ни ростом, ни благородством происхождения. - Хотя какое может быть благородство в пролетарской стране? - возразил он себе. - Трава лысая". 
- У Юлика, - всё о своём рассусоливал не по-детски сказочный колобок, - с процедурами не успел, дерьмо так и лезло наружу. Терпежа не осталось никакого, а он мне одно: "Ты, неуёмный, всё вытерпишь". И ведь вытерпел: в какой-то момент показалось, что отключился совсем и уже без разницы, каким роумингом там со мной занимаются, чем в простату тычут - антеннами своими или трубками, или чем покрепче - лишь бы не порезали.
Будто по мановению ветра, трын-трава дружно повернулась к ним:
- Э, писец, здесь никак гомики собираются?
"Начинается", - сообразил Алек и одёрнул изрядно употребившего Самомуто: - Пойдём!
- Да кому мы нужны со своими письками и задницами? - не совсем искренне удивился тот. - Не лучше ли молча допить свой бокал?
"Вот ещё, голубой валет - союз художников и онанистов", - Алек пробуравливал его взглядом:
- Рыбка моя, пора делать ноги и выбираться на сушу.
- Нельзя! Убегая, мы страх уносим с собой. - Между тем ординарец уже вытащил его из-за стола и подталкивал в сторону, прямо противоположную голландской травяной компании. - Спокойно! - с величием духа старого актёра взбрыкнул Самомуто. - Мне нужно уйти улыбаясь. 
- Вы куда, пидоры? - подскочил контуженный.
- Это вам скажут позже! - огрызнулись ему напоследок: Аркаша в короткой маечке и обтягивающих джинсах достойно проковылял мимо.
- Ты, пидор, мы порвём тя щас, как газету… - угроза была вполне реальной, но им было не важно, прилетит ли что-нибудь ещё.
- Всё равно, - рассудил Аркаша, - когда этот бык снимает мускулатуру, под ней с испугом прячется маленькая неопытная девочка.
- А-а, зашли пиво выпить, а вдарились во все тяжкие.
- А я тут причём? - досаду ординарца он тоже записал на свой счёт. - Я ничего не делаю, и ничего: всё и так на земле происходит. Вот ты для чего живёшь?
- Стараюсь являть собой чудесное интегральное существо. Один русский думал, что именно таким по своей сути предназначен быть человек.
- Мда уж, - Аркаше понравился ответ и он пытался его запомнить. - И всё же ты не прав со своим планетарным масштабом. Какое мне до него дело?
Миновав перекрёсток, они двинулись по проспекту.
"Жизнь, - думал Алек, - даже в таком частном, человеческом, масштабе взлётная полоса: никому не ведомо, какая сила вытеснила нас сюда и заставила набирать скорость, чтобы взлететь. Воет мотор, дрожат закрылки, катится прах, и вот мы трогаемся с места. Сначала движение не столь стремительно - дни, полоски бетона, проскальзывают мимо и мы можем их сосчитать, но затем разгон нарастает, всё наше существо напрягается, и мы уже не можем отследить череды быстро убывающих дней и годов. В конце полосы либо взлёт, либо крушение. От этой неизвестности возникает ни много, ни мало страх смерти. Но вот: руль высоты на себя, мир уходит из-под ног. Впереди чистое пространство эфира. Я знаю, мрак ночной всего лишь видимость: стоит прошибить свод, где под лишайником солнца соплива лазурь, и свет, ничем не стеснённый свет порвёт это пространство на куски".
Издалека он бросил взгляд на кафе под водонепроницаемым парусом, на юношу с превосходным зажиганием, одинокую тучку, как вдруг всё это летучее заведение, переворачивая стулья и столики и разгоняя зевак, взметнулось под какой-то гигантски чудовищной синкопой ветра, но тут же, погребённое собственной тяжестью, с треском подминаемого хвороста завалилось набок. Мимо по асфальтной полосе в неимоверном круговращении чардаша нёсся вскачь белый единорог - один, без серафима, никто не держал его под уздцы.
"Свет порвёт это пространство на куски, - повторил он. - Как газету".
Колыхалась земля, трепетали листья, но от некого внутреннего раздражения, трепетали одни, в предчувствии: ветра не было вовсе.