Лилит. Люблю того, кого хочу любить...

По моему плечу вдруг скользнула рука и сбоку прожурчал женский голос, чуточку томный, немного удивленный, обрадованный:
— Не узнала старую подружку?!
Я обернулась и увидела высокую стройную женщину с черными волнистыми волосами, чьи большие глаза, вытянутый овал лица и тонкий прямой нос показались мне неясно-знакомыми. Светлая трикотажная кофточка с коротким рукавом и черная облегающая мини-юбка были ей весьма к лицу, и даже полноватость бёдер не нарушала ее стройности. Туфли — лодочки на шпильках, вопреки моде — довершали элегантность. Любуясь, я начала догадываться, с кем смутно ассоциировалось это аристократичное лицо и если не фигура, то поза.
— Элеонора?.. Эля?.. — спросила я робко.
— Помнишь меня?. — с полувопросом-полуутверждением улыбнулась она.
— А как же не помнить!.. — вздохнула я.
Водоворот воспоминаний захватил меня, закружил, увлек в далекое детство. Картины и чувства, уже полузабытые как сны, вспомнились ясно и ярко. Словно рука давней подруги на моем плече воскрешала их. Воспоминания о том, как мы вместе играли, "запускали в космос" наших кукол, мастеря им из чего придется корабли и скафандры (дача элиной бабушки была Луной, а наша, с ее красной глиной — Марсом), как делились всеми секретами и чувствами, как сидели за одной партой (я была такой замкнутой, а она — такой флегматичной, что нас, двух девчонок, не побоялись посадить рядом), как понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, катались вдвоем не велосипедах по нашему микрорайону и его окрестностям, запускали воздушных змеев...
И казалось, всё было прекрасно. Но лишь казалось, ведь память — странная штука: горести забываются, а счастье вспоминается с полунамека...
...Наверное, Элеонору отпугнули мои истерики. Она начала избегать меня, а я становилась все истеричнее и беспокойнее.
Мы уже не общались с Элеонорой в то время, когда я почувствовала, как волнует и очаровывает меня женская красота и женственность, как приятно мне быть красивой и женственной перед своими товарками — для них, и как больно, как несправедливо получать, в ответ на стремление порадовать их собою, порцию сопернического яда или встречать равнодушие.
Элеоноры не было в числе девчонок, чьей дружбы искала я. Может быть от того, что чувствовала себя слишком обезображенной сценами, свидетельницей которых бывала Элеонора. Может быть боялась укола соперничества от нее — боль его была бы нестерпима. А может просто считала, что тщетны попытки вернуться в прошлое. Элеонорой я лишь любовалась — ее стройной фигурой и красивым лицом, грацией неспешных движений и умением доказывать теоремы, не заучивая с учебника, а спокойно рассуждая по ходу дела. Любовалась издалека, с расстояния, которое считала бесконечным - до звезд и других галактик казалось ближе, чем до нее. И когда мы очутились в разных школах, а потом и вовсе перестали попадаться друг другу на глаза (похоже, Элеонора переехала куда-то) — я восприняла это как должное, как материализацию нашей отдаленности. Вспоминала Элеонору с грустью, но не пыталась искать с ней встречи.
Мои университетские подруги были непохожи на Элеонору. Да и я была уже не та, учась владеть собой, превращаясь со временем из взбалмошной девчонки в сдержанную и даже немножечко солидную ученую даму. Но с каждой из новых подруг рано или поздно роман заканчивался — тихо и грустно, и восторженная нежность сменялась печальным избеганием. Непременно находилось что-то в наших характерах, взглядах и желаниях, делавшее нас чужими несмотря на всё общее, что у нас было. Одну потянуло в религию, другую — к семейной жизни, третья просто не хотела становиться ученой и не понимала, зачем это нужно мне. Мы становились одиноки рядом друг с дружкой и разбредались в разные стороны. И всякий раз я жалела, что мы встретились уже почти взрослыми, а не выросли вместе, в постоянном взаимовлиянии. И на меня накатывалась тоска по Элеоноре. Ах, если бы та детская дружба не прервалась, а обрела бы развитие и продолжение — в обожании нежной взаимоочарованной привязанности, и наконец в любви! Объединенные всем ходом нашей жизни, мы могли бы любить друг друга нежно, глубоко и спокойно, как никто другие. Ах, если бы! Но — "что было, то сплыло, того уж не вернёшь"...
И вот — Элеонора, та и не та — напротив меня. Всё те же стройность и флегматичная величавость, спокойный умный взгляд с притаившейся, однако, озорной искоркой в глубине. Как удивительно, запомнив Элеонору еще девочкой, узнавать ее теперь в великолепной женщине, блистательной статной амазонке, представшей передо мной. Я смотрю на нее, как и в пятом-седьмом классе — словно через стекло аквариума. Ее голос мелодичен, спокоен, тих и далёк. И лишь рука ее на моем голом плече (до чего же кстати я сегодня вышла в декольте!) — теплая, бережно дотронувшаяся — будто проникла чудом сквозь незримый барьер долгого отдаления и даже зовёт...
Название книги — "Применение теории групп в ...", просвечивая через полупрозрачный местами элеонорин пакет, и в нём же коробка с моделью "Союза" вселяют надежду, что и порознь шли мы в жизни в одну сторону, движимые похожими устремлениями и мечтами. И нас до сих пор влечёт, волнует и интересует одно и то же, пусть и узнанное независимо друг от друга.
И хочется спросить, как жила Элеонора всё это время, о чём мечтала, кого и что любила и любит сейчас. Но разве задашь такие вопросы так просто, вдруг, едва встретившись после стольких лет.
А Элеонора говорит мне, как странно, приехав в этот город по делам, ходить по улицам своего детства, как странно изменились они, обрастя ларьками, рекламными щитами, новыми домами, всяческими вывесками и магазинами. Совсем изменились... Как странно видеть изменение до неузнаваемости, не обнаруживая в иных местах уже почти ни одной знакомой черты, ни одной памятной приметы. И вдруг увидеть женщину, узнать в ней давнюю подружку, видеть ее выросшей, но в сущности всё той же. Странно и прекрасно!
"Да", — улыбаюсь я и мы, взволнованные, смотрим друг на друга и молчим... Хочется сказать многое и ей, и мне, да не знаем как... Боимся вспугнуть — радость встречи, тепло воспоминаний, просто друг друга. Воспоминания приносят тоску по былой радости, и чем дольше мы стоим друг перед дружкой, тем горше и отчаяннее тоска. Но мы стоим совсем рядом и это рождает надежду. Вот она, грань между "Ах, если бы!.." и "Как здОрово, что...". Глухое стекло давнего отдаления — разбить его страшно, разбиться об него страшно! Ну что же, сейчас или никогда!
Шаг навстречу Элеоноре, встаю на цыпочки, тянусь к ней, и — о чудо! — она ко мне! Наши лица, наши губы соприкасаются! Тепло влажных мягких губ и шелковистость локонов, скользнувших по щеке, аромат "Пани Валевской", касание грудей через ткань, элина рука скользит по моей шее, сладкая нега бежит по телу и земля уходит из под ног. Мгновение невесомости.
Дрожь так трудно унять. Прохожие — пусть думают, что хотят — не до них. Эля, — что скажешь, как посмотришь?! Страшно открыть глаза. Но открыла и вижу ее: счастливая, озорной блеск в глазах, палец у губ, улыбка, как бывало, когда мы секретничали.
— Я тосковала по тебе. — вздохнула я.
— И я по тебе... Очень...

июль 2001 г.
Ольга Лаэдэль.