|
<< Творчество
"Восемь тысяч".
Татьяна Неларина.
Еве из будущего.
За пятнадцать минут, что пришлось ждать поезда, серый бетон перрона осточертел не меньше, чем доносившиеся откуда-то песенки все о том же и о тех же. Но радости от приближения отлакированного состава пережить не успела – сумерки осветила смутно знакомая фигура. Я дважды видела ее раньше – просто на улицах города. Не оборачивались на нее, наверное, только те, у кого шея была в гипсе. Это был высшей пробы сплав неуловимой мужественности и безыскусной женственности .Тогда она один раз одарила меня своим взглядом, который длился долю секунды, но сразу проник куда надо. В нем было больше насмешки, чем чего бы то еще: за мгновение до этого, моя подруга, которая шла рядом, засунула свою холодную и липкую ладонь с остатками мороженого мне под футболку. (С ней у нас были редкие отношения глубокой доверительности, какие возникают только на развалинах спокойно сошедшей на нет взаимной страсти: замечая привлекательное существо, мы понимающе переглядывались и обменивались мнениями, которые редко совпадали: мне нравились зрелые женщины, ей – оторванные посетительницы ночных клубов). Эта понравилась нам обеим. Что-то неуловимое говорило о том, что и она относится к прекрасной половине прекрасной половины человечества… Вряд ли она запомнила меня так, как запечатлела ее тогда моя ошалевшая память.
Это была она… Как все люди с необратимо атеистическим воспитанием, я тут же вспоминаю Бога и принимаюсь горячо умолять его засадить нас в один вагон. Господь решает дать мне еще одно доказательство своего существования и великодушия, и вот я вхожу вслед за ней в вагон, на ходу осеняясь причиной того, почему в кассе к моему приходу стались только купейные билеты. Черт, попросить Всевышнего об одном купе не успеваю, и мне приходиться идти дальше по вагону, завидуя тем, кому достались билеты в третье купе, куда вошла она.
Войдя в свое купе, вижу двух занятых трескотней женщин явно не из страны моих грез, забрасываю сумку на свою полку и со свистом вылетаю в коридор подействовать на нервы тем, кто пробирается по вагону в поисках своих мест… Вот наконец столбы за окном приходят в движение, и мои соседки с набитыми ртами подозрительно выглядывают наружу, испугавшись, видать, беспризорной сумки. Увидев мое доброе лицо, они спокойно возвращаются к своим баночкам и яйцам. Кто-то очень неудовлетворенный придумал поговорку насчет того, что кушать хочется всегда. Мне сейчас не только не хочется, но и думать о еде тошно. Через час моего истуканского стояния под трепещущимися знаменами занавесок дверь третьего купе открывается, отдаваясь железным лязгом внутри меня. О, в белоснежных шортах она еще ослепительнее. Заметив мой воспаленный взгляд малярийного больного, хмурит рыжеватые брови, пытаясь вспомнить что-то, после чего исчезает в направлении конца вагона. Глупее мне никогда еще не приходилось себя чувствовать – уйти или даже просто отвернуться, разыграв равнодушие или присутствие высоких дум в голове, не хватает сил, а стоять дальше невыносимо унизительно. Стою дальше. Она возвращается и с уверенностью всех красавиц, осознающих себя таковыми, но неожиданно мягко и мило, обращается к мертвенной статуе в моем лице: «Мы где-то встречались?». До сих пор не понимаю, почему у человека мозги и сердце соединены таким образом, что при включении одного отключается другое. Шарики мечутся по всклоченной голове. вхолостую. Сглатываю оцепенение, но ни одного слова из родного языка не вспоминаю. Она тихо смеется и заходит обратно в свои покои. Ччччччччччччерт, не ослепла и не оглохла, так онемела.
…Несообразительная, но нахрапистая проводница с каждым получасом проявляет ко мне все большее подозрение и, проходя мимо, с недобрым взглядом настойчиво предлагает мне какой-то якобы чай, наверное, чтобы лучше запомнить мои приметы. А у меня они все внутри, не видно (зато как чувствуется). Никаких телесных ощущений. Мыслей тоже нет – одна тотальная горячка ожидания и цокот колес в ушах.
Ночь за окном сгущается до предела. Фея выглядывает из своего купе и манит меня пальцем. Если бы в этот момент поезд качнуло, в вертикальном положении мне бы на своих ногах-тряпочках до нее не дойти. «Слушай, я вспомнила, мы виделись около месяца назад... Садись». Мои онемевшие ноги от счастья застонали. «Так чего ты там стоишь?» Мозг предпринимает окончательные усилия и наконец реагирует очеловеченной речью: «Не хочется спать». Невинно улыбается: «А что хочется?» Врать бессмысленно, храбро отвечаю что-то правдивое. Беззвучно и радостно смеется. Берет мою руку в свою и дышит на нее. Только сейчас ощущаю, что мои пальцы заледенели. Выдергиваю ладонь и сую обе руки себе подмышки. Она смеется еще радостней и с силой возвращает мою ладонь себе, после чего засовывает ее себе под футболку и спрашивает: «Так это было тогда?» О Боже, она тоже запомнила… Я закрываю глаза – все равно ничего не видно – и жду непонятно чего. Ощущаю мягкое прикосновение волос к своей щеке и пальцы на губах, потом неслышный поцелуй в области уха и превращаюсь в один сплошной пульс с центром пониже джинсовой пуговицы. Чувствую присутствие ее груди в нескольких сантиметрах от своих пальцев, но не могу заставить себя пройти этот путь в рай, и ладонь моя испуганно убегает ей на спину. Здесь меня встречают божественные крылышки ее лопаток, бесконечно трогательные и родные. Конечно, она снова смеется и отводит спину назад, отчего рука моя соскальзывает в положение, которое не решалась занять… Более чувственной груди нет и не может быть на всем свете, она была теплая и совсем небольшая, под моими пальцами стучало ее сердце, и мое собственное сжалось от непосильного осознания хрупкости и уязвимости той, которая проявила ко мне такую доверчивость. Ловлю губами на ее шее тонкий пульс, который начинает стучать еще быстрее. Слышу беззвучное: "Смелее", и вся моя стеснительность
разбивается вдребезги, хороня под своими обломками остатки
нерешительности.... Нет и рук ласковее тех, что гладили меня через джинсы так, что присутствия грубой мужской, почти кирзовой, материи даже не ощущалось, но промокла которая так быстро, что посрамила хваленый американский стандарт не только в моих глазах (по Всемирному Закону джинсовых пуговиц в самый ответственный момент они расстегиваться не желают, а если еще их целая шеренга…). Наконец, мое лицо ощущает приближение чего-то теплого, и губы ее делятся с моими своей влагой ни с чем несравнимого вкуса горного озера. Поцелуй, сплавивший воедино бесчисленные грехи двух схожих тел и обвенчавший на мгновение две беспутные души... Я помню каждую секунду тех главных двух часов моей жизни, озвученных восемью тысячами ударов сошедшего с ума сердца. В далекой древности кто-то в подобной ситуации выразил это тантрической формулой женской любви: соединяясь, нежные предметы становятся еще нежнее… Алхимия трансцендентного поклонения, слияния с Богиней, пребывающей в каждой из нас – несравнимая ни с какой гормональной химией традиционности с четким началом и концом… А потом – когда был отбит восьмитысячный удар – слова, устало-хрипловато и впервые без капли насмешки: «Теперь спокойной ночи. Спасибо»…
Утром я, пряча взгляд в разглядывание своих обесславленных джинсов, дожидаюсь, пока вагон опустеет полностью, и я больше не увижу ту, для которой все так просто и весело. Я пребываю в беспощадной ясности ума, и на ближайшие сто лет мне ничего не хочется. Мечтать можно до отвала, но дважды за одну жизнь судьба такими встречами не одаривает. Выбрасываю в окно обнаруженный в рубашке номер телефона. Пытаться повторить то, что вобрало в себя эмоции и ощущения многих десятилетий, наивно. Любая монета имеет две стороны, и лучше мне не дожидаться, когда она повернется обратным своим обликом.
Новости
|
Опрос
|
У камина
|
Статьи
|
Творчество
|
Искусство
|
