Аттрибуты настоящего защитника Родинки
Галерея Истории Органы Форум Об авторе


Откровения
  • За решеткой 
  • Горилла 
  • Чечня I 
  • Чечня II 
  • Мечтания 
  • Берегись! 
  • Пупс
  • Ежик

    Путешествия
  • Рязань
  • Казахстан
  • Челябинск 
  • Кустанай 

    Письма
  • Огурцы 
  • Конский 
  • Медвежонок 
  • Черная вдова 
  • Святочное 
  • Пудреница 
  • Баня
  • Воровки
  • Три дня
  • Минет
  • Подарок
  • Опущенный

    Солдатская правда
  • Правда-матка
  • Концлагерь 
  • О нас, о них 
  • Спать 

    Занятное
  • Анус 
  • Сперма 
  • Порно 
  • Гиганты 
  • Гиганты II
  • Гиганты III 

    Лычевлэнд
  • Лычевлэнд 
  • Параллели
  • Противники 
  • Ампоссибль
  • Коста-Рика 
  • Мальвина! 

    Гости
  • Поляки 
  • Gambling 
  • Leather 
  • Солдатская баня 
  • Геям 
  • Дёрнутый 
  • Воины Духа 
  • Три цыгана 
  • Алкоголик 
  • Натурал?
  • Полковник 
  • Носорог 
  • Колобокотанк 
  • Минька 
  • Игра 
  • Открытия 
  • Впервые 
  • 17 причин 
  • Урок 
  • ВВ-1 
  • ВВ-2 
  • ВВ-3 
  • Египед 
  • My Spartacus 
  • Spartacus II 
  • Spartacus III 
  • Spartacus IV 
  • Spartacus V 
  • Spartacus VI 
  • Spartacus VII 
  • Spartacus VIII 
  • Spartacus IX 
  • Spartacus X 
  • Spartacus XI 
  • Гимн 
  • Фамилии 
  • Ящерица 
  • Могутин 
  • Дорога 
  • Враги 
  • Встречи 
  • Онанист 
  • Пушинки 
  • Love story 
  • Что лучше?
  • Страх
  • Бардак
  • Инвалид
  • Гонки
  • Насилие
  • Листовка
  • Ах
  • Су'ки

    В НАЧАЛО




  • ОДИН ИЗ МНОГИХ


    3.Плен

     К вечеру я почувствовал сильный удар под ребры, а когда открыл глаза, то самому себе не поверил, я увидел: передо мной стоял немец в каске, который снова ударил меня кованым сапогом и что-то пробормотал, гавкал как собака, так он был мне противен. Немец стал нацеливать на меня автомат, тут я понял, что надо вставать и идти, но никак не мог подняться и даже стоять на ногах не мог, но вижу помощи от немцев не получишь, я вынужден с болью в сердце идти туда, куда приказывают. Когда я оглянулся на поле боя, то увидел некоторых наших товарищей еле-еле двигающихся к дороге, на которой уже стояла колонна наших солдат и к ней подгоняли все новых и новых пленных. Сердце ныло, но ничего сделать было нельзя. Я вспомнил, что на мне был противогаз, плащ-палатка, вещевой мешок и винтовка в руках, а где же все эти вещи? Все с меня слетело и осталось на поле боя, а звездочку сорвал немец и взял себе, как награду за то, что разбудил и загнал в плен. Здесь я подумал, сколько бы ты не собирал советских звездочек, все равно ты мной не будешь и не станешь от этого советским. Чувство горечи и отвращения дополняло чувство боли от удара опять в правую сторону, отбито плечо, бедро, рука, нога и голова; на ногу не могу ни опираться, ни передвигаться, руку не могу поднять, чтобы поправить пилотку или шинель; правое ухо не слышит и правый глаз не видит. Затем я заметил впоследствии, что ни волосы, ни ногти у меня не росли - полное торможение, а уже спустя четыре года, после того, когда меня пленили, я обнаружил, что в следствии двух контузий и голода процесс торможения отразился не только на росте ногтей и волос, но и не нарастала эмаль зубов, в следствии чего я стер зубы до десен, из которых уже текла кровь и я не мог жевать пищу, кроме размоченного хлеба.

    Немцы погнали пленных как скотину, колонну за колонной в тыл своих войск; гнали долго, а некоторых по пути пристрелили, одних за то что не могли идти, а других за то что отбегали от колонны к воле для того чтобы напиться; наконец пригнали в г. Порхов, где уже был огромный лагерь пленных на большой площади, обнесенной колючей проволокой с вышками, на которых были немцы с автоматами в руках. В лагере было множество людей, наших советских, бывших солдат, а теперь пленных, в неволе у немцев. Здесь я встретил нашего командира Соколова, хромающего и как-то ссутулившегося, который дал мне знак, чтобы я никому ни слова не сказал о том, что он бывший командир-лейтенант, а теперь рядовой, и одежду и обувь сменил на одежду и обувь рядового потому, что немцы всех командиров уничтожают, так он рассказал и после этого я его не видел.

    Огромная масса пленных, не только не организованных, а наоборот - разрозненных, озлобленных, голодных - до такого состояния истолкли грязь на территории лагеря, что ни одного метра сухой площади земли не оставалось; так и ходили из конца в конец всего лагеря. Месили ногами грязь до усталости и изнеможения. Начались дожди и холодные ночи; засыпали там, где кто стоял, а потом ноги от усталости подламывались, опускались на грязь, да так на грязи и спали как мертвые.

    Древесного хлеба выдавали сто грамм на день одному человеку, а иногда и через день. Все деревья, которые были на территории лагеря, обгрызли, вначале листья, ветки, потом кору до самых корней. Доведенные до крайних пределов терпения, изможденные, голодные люди бросались на проволочные заграждения лагеря, большинство которых немцами были пристрелены, некоторые пленные пытались бежать под проволокой, которую приподнимали досками, но чуткие собаки волчьей породы - немецкие овчарки - догоняли их, сбивали с ног и держали в когтях до приезда мотоциклистов или пеших автоматчиков. Многих за побег вешали посередине площади лагеря для всеобщего обозрения, а еще больше расстреливали.

    Я лично дошел до крайнего отчаяния, ноги и придатки от голода и холода распухли и стали как бревна, страшно было самому на себя смотреть, ходить я не мог и еле-еле передвигался, но старался держаться на ногах; согреться было негде, и днями и ночами на ветру и под дождем, на грязи под открытым небом. Бежать! Бежать! Бежать!

    Мысль о побеге не покидала ни днем ни ночью, но как???

    Тысяча непреодолимых препятствий, но надо их преодолеть!!!

    На мое счастье или несчастье стали набирать людей в колонну, одну - другую, и выводить за ворота, что мне и надо. Думаю лишь бы выйти за проволоку, а там я выход найду. Отправили нас несколько колонн в путь, сопровождали немецкие автоматчики с собаками: спереди, по бокам, и сзади. Пригнали к поезду и тут же без промедления погрузили в товарные вагоны, закрыли двери на закладки и сразу поезд отправили.

    - Куда? Зачем? Для чего? - никто ничего не знал. Одни говорили в Германию на работу: теперь им люди нужны, свои все на фронте; нужны люди и в промышленности и в сельском хозяйстве, вот и везут работников, которые больше переломают, чем сделают.

    - Да разве повезут таких доходяг в Германию, - говорили другие, - довезут куда-нибудь до леса, расстреляют, вот вам и все, чтобы не кормить древесным хлебом.

    - Не может быть, - утверждали третьи, - чтобы расстреляли, иначе они не брали бы в плен, ведь легче всего пристрелить на поле боя, война все закроет своим покрывалом.

    Так нас везли на большой скорости уже целые сутки, при наглухо закрытых дверях и забитых железом оконных люках. Состав где-то стоял и было слышно как стучал по крыше вагона дождь. На стук в двери вагона никто не отвечал. Попытки к побегу успехом не увенчались: выбраться из окна товарного вагона не так-то просто, в особенности на полном ходу поезда ослабевшим от голода людям, а когда эшелон стоял, немцы с автоматами в руках зорко следили.

    Хотя решетку окна ослабили, но сорвать так и не смогли, потому что голыми руками сорвать полностью не хватило сил. При перевозке в течении трех с половиной суток нам не дали ни куска хлеба, ни глотка воды. Привезли нас сильно ослабевших от голода в лагерь военнопленных, находящийся на окраине города Риги Латвийской Республики, здесь было сухо и это нас ободрило. На территории лагеря стояли две старые конюшни, в которых были устроены нары в четыре яруса. На нары в конюшне по ночам так много набивалось людей, что если захочешь ночью вылезти для того, чтобы оправиться, то это стоило больших усилий, а на возврат на место, где лежал, уже на рассчитывай, этого сделать было невозможно. Многие пленные из-за отсутствия мест в конюшнях оставались ночевать на голой земле, под открытым небом; ночи становились холоднее и часто пронизывающие сырые с Балтики ветры провентилировали до самых костей. Не прошло и двух недель, как все деревья, находящиеся на территории лагеря были объедены, начиная с веток и до самых корней. Затем стали варить ремни и кожаную обувь и очень быстро дошло до вырезки ягодиц и ляжек у умерших от голода и сыпного тифа, а этим в свою очередь еще быстрее распространялся тиф и увеличивали смертность людей. Люди стали умирать как мухи в массовом количестве не только те, которые ночевали на улице, но и те, которые ночевали в конюшнях. Однажды я увидел своего земляка - Сашу Клепикова из д. Лукино Нарофоминского района Московской области, который попросил добавить ему в котелок баланды, так как первый черпак из-за толчка наполовину был пролит, а ему в ответ разливальщик так ударил черпаком по голове, что Саша еле удержался на ногах и разлил из котелка то, что было налито вначале.

    Безвыходность и безнадежность положения, в котором находились пленные, вынуждали идти на различные самопожертвования. Побеги все учащались и возврат пойманных и повешенных за ноги вниз головой и за вывернутые назад руки на высоких столбах для всеобщего обозрения стали повседневными, а голод, холод, под дождем целые дни и ночи, ночлег на голой земле под открытым небом сковывали руки и ноги до предела и я снова стал опухать: ноги и придатки стали как бревна, бежать нет никакой возможности, а угождать на виселицу желания не было, и когда вешали за побег, я смотреть на них не мог. Смертность с каждым днем среди пленных увеличивалась, трупы не успевали закапывать в землю и я каждую ночь стал просыпаться от ощущения рядом лежавших на земле умерших товарищей; некоторые прожорливые стали почти у всех мертвецов вырезать мягкие места: ягодицы и ляжки, варить и есть, а то меняли на хлеб как мясо. Однажды мне удалось втиснуться в колонну пленных, которую погнали за ворота лагеря через город на товарную станцию, где заставили разгружать из вагонов сахар-рафинад наш советский, с клеймом на мешках СССР. Заныло мое сердце от горечи и обиды: наш сахар едят и нас же бьют и угнетают немцы, но увы! кто успел выхватить кусок-другой сахару из мешков, потом были и сами не рады: избили их немцы палками до полусмерти. Мне казалось, что мои мечты о побеге должны осуществиться именно сегодня и когда прогоняли нашу колонну по улицам Риги, я выбрал момент, где многолюднее и конвоиры отвлеклись, сделал шаг-другой в сторону по тротуару, а затем оказался среди людей, да и отстал от колонны. Зашел в булочную, в которой хлеба мне не дали и ответили: "найн", непонятно, но, видимо, нет. И ни одного русского слова я не услышал ни на улице, ни во дворах, и я задумался как же мне быть? Меня могут арестовать! Так и получилось: в колонне не хватает человека, где, куда девался? В один момент, видимо был дан сигнал молниеносно и меня полицай быстро доставил в лагерь под конвоем. В штабе лагеря был устроен допрос, обыск, сняли отпечатки пальцев и на первый раз всыпали двадцать пять ударов палками, после которых я проклял как гадов немцев и сказал самому себе: я обязан убежать!

    Через три дня мне опять удалось выйти с колонной за ворота лагеря и гнали нас опять через город; пригнали к огромным складам, в которых были складированы в большом количестве продукты Советского Союза и сахар-рафинад, и мука-крупчатка, и гречневая крупа ядрица и рис первосортный и на всех мешках марка СССР. Вот тут-то у меня еще сильнее заныло и защемило сердце, но думай что хочешь, а взять не моги, убьют, как третьего дня. На обратном пути я опять таким же методом отошел от колонны в сторону и затерялся среди горожан, но моя одежда выдавала меня с головы до ног: на голове помятая пилотка, на плечах серая истертая шинель, а на ногах обмотки, которые очень часто у меня разматывались, и все это обмундирование и нижнее белье я уже не снимал с себя около трех месяцев, к тому же все пропиталось грязью, вшами и блохами, от которых вызывался зуд и хотелось не только чесаться, а просто раздирать всю кожу, в особенности избитую третьего дня спину. Я шел и прислушивался, не услышу ли я разговора на русском языке, но увы - все разговоры были на непонятных мне языках, а я, кроме русского, никакого другого языка не знал и это меня очень огорчило и стесняло. Что делать? Как быть? Я зашел в булочную и попросил хлеба, но мне не дали, а в ответ я услышал слово: найн! И я понял, что это значит хлеба нет. На полках действительно хлеба не было видно, может быть и был где-то. Выходя из булочной я услышал разговор двух женщин на русском языке, но они сразу узнали, что я из лагеря военнопленных и посоветовали мне быстрее идти в лагерь, а то немцы расстреляют, хотя украдкой от посторонних дали мне по куску хлеба и это мне очень помогло подкрепить свои силы. Пока я шел и спешил проглотить хлеб, полицаи меня очень быстро окружили и доставили в штаб лагеря, где опять был устроен допрос, обыск, отпечатки пальцев и повторно двадцать пять ударов резиновыми палками по спине и по плечам, и по голове, и по ногам, всего превратили в исполосованного трупа, кожу пробили до костей, из шрамов сочилась кровь, которая промочила рубашку, а штаны промокли от мочи, которую я не мог сдержать и упустил при избиении, а за это добавили еще пять ударов и предупредили, если еще раз убежишь, то повесим! Как мне было ни больно меня не покидала мысль о побеге и не страшила обещанная виселица, хотя вешали и расстреливали немцы пленных ежедневно. Каждый новый побег меня обогащал опытом и сноровкой и я сделал для себя вывод: надо переодеться!

    Переодеться! Это легко сказать, ведь не дома, выбирай любой кожух или костюм, а как здесь осуществить это в натуре, в лагере военнопленных? Где взять? А добывать на воле мне верная виселица. надо бежать так, чтобы больше сюда не возвращаться! И я увидел на одном парне пиджак, хотя и старый и без подкладки, но на первое время выручит; спрашиваю с предложением: не уступишь ли?

    - А что, решил бежать? - спрашивает он в ответ.

    - Да нет - надоела шинель, давай сменяем!

    - Давай и пайку хлеба и шинель!

    Обмен состоялся, хотя ночью мне было значительно холоднее в пиджаке, чем в шинели. Через день я таким же методом сменял брюки военные на серые гражданские и додал пайку хлеба, а еще через день сменял пилотку на фуражку с лаковым козырьком, а заодно и зеленую солдатскую гимнастерку на рубашку в полоску и еще добавил пайку хлеба, а так как хлеб выдавали по сто грамм через день, то я был вынужден шесть суток быть совершенно голодным, и довольствоваться одним черпаком баланды из накошенной немытой травы. На восьмые сутки, хотя и сильно ослабевший без хлеба, я все же решил встать в колонну, которую отправляли за ворота лагеря, боясь того, как бы не вызвать подозрения у доносчиков и провокаторов своей гражданской одеждой: могли раздеть и врезать еще двадцать пять ударов за подготовку к побегу. Когда гнали колонну по многолюдным улицам, не дожидаясь когда погонят обратно, я шагнул на тротуар и затерялся между гражданскими людьми. Затем, услышав русский разговор женщин, я спросил: где здесь в городе храм православных? Мне указали, где и как пройти, в свою очередь спросили: - "а Вы не пленный?" - я ответил утвердительно: - "Нет, никогда не был военным."

    Но мой вид, видимо, выдавал: одежда и обувь, которые были на мне, не внушали доверия, сам я оброс, так как не брился больше недели, весь помят, да и грязи на мне было немало от ночлега на голой земле, под открытым небом, не считая того, что на мне были миллиарды вшей и блох. Тем не менее свой путь, намечаемый по ходу событий, я решил продолжать. Дошел до храма, который назывался, как потом мне рассказали "Кафедральный собор", в котором очень быстро окружили меня женщины в большинстве совсем по сравнению со мной пожилые, по возрасту равные моей маме, и каждая из них стала давать мне деньги, наши советские, чему я был очень удивлен: и тому что дают деньги, и тому что деньги советские. Неужели я похож на нищего? Но ведь я ни у кого не просил, а они сами суют в карманы, и неужели наши, советские деньги здесь имеют хождение? Все меня удивляло! Через некоторое время подходят ко мне две женщины и спрашивают: не пленный ли я и есть ли тебе где ночевать? Я ответил, что я не пленный и что ночевать мне негде. Тогда одна из них, наиболее пожилая, говорит мне: - Пойдем, голубчик, ко мне, у меня квартира большая и есть ванна, где сможешь помыться и переодеться, надеть чистое белье и покушаешь. Вторая этим временем назвалась Дорой и сообщила мне свой адрес. Вскоре эти две женщины вышли из храма, и одна из них, старшая, пригласила меня к себе. Шли мы недолго и пришли к дому №73 по улице Мельничная, поднялись на второй этаж и зашли в квартиру №3; женщина назвалась Дарьей Ивановной по фамилии Каминтыус, познакомила меня со своим мужем Карлом Генриховичем и сыном Володей. И пока я отвечал на вопросы мужа, Дарья Ивановна очень быстро приготовила мне горячую ванну и подала чистое белье, и тут же проводила меня в ванную комнату. Когда я стал снимать с себя белье, то с меня посыпались такие крупные вши, как зерна ячменя, и в один момент были усыпаны вшами пол и ванна и это меня вынудило спустить напущенную воду из ванны и снова напустить чистой воды. Шум напускаемой воды видимо озадачил хозяйку и она пришла, как бы испугалась и спросила, почему я это делаю, тогда я был вынужден открыть ей свой секрет: - посмотрите сколько на мне было вшей, я их стряхнул нечаянно с белья в ванну, а вот сколько еще упало их на пол! Дарья Ивановна закачала головой, скорее подняла вшей на совок и мое белье бросила в печку. Я был рад, что она убедилась, что вшей надо было из ванны смыть, а потом мыться самому.

    После того, когда я принял ванну, меня угостили вкусными котлетами мясными и густым натуральным чаем, и сколько я не ел, мне все хотелось есть, а Дарья Ивановна и ее супруг все подкладывали. Тогда заговорила во мне моя совесть и соображение того, что на голодный желудок, тем более таких питательных продуктов, как котлеты, есть много нельзя, да и неприлично показывать себя таким ненасытным обжорой. К вечеру в квартиру Дарьи Ивановны пришла Дора и они совместно проводили меня в подвал храма "Кафедрального собора", где жил священник отце Кирилл, которого они упросили, чтобы он разрешил мне ночевать у него в подвальном помещении храма. Отец Кирилл пожилой, лет семидесяти, с низко спадающими седыми волосами и такой же бородкой, худощавый и тонкий в талии, после краткого разговора с женщинами разрешил мне войти в подвальное помещение храма и из прихожей провел меня в большую комнату, в которой было два вороха различного размера горбушек хлеба, который приносили верующие русские жители Риги в качестве подаяния для военнопленных, отрывая от своего пайка, норма которого была введена сразу с приходом немцев. Здесь я мог есть хлеба сколько хотел, но я не ел, по двум причинам: во-первых, я был сыт и не хотел есть после того, когда я хорошо наелся котлет у Дарьи Ивановны, во-вторых, хлеб был предназначен не мне, а военнопленным, которые голоднее меня, да к тому же никто мне не предложил есть этот хлеб, а воровать я не хотел. Здесь на столе лежали священные книги и я решил почитать при лампадном свете, колебание которого от ветра рябило мне в глазах.

    Недолго я читал и склонил меня сон. Отец Кирилл заходил ко мне три раза и указал мне на большую скамью, на которой разрешил мне лечь спать; никакой подстилки, ни одеяла н было, хотя в помещении, как мне показалось, было прохладно. Здесь я подумал что о моих вшах известие дошло и сюда, а может быть у него ничего не было, что мог бы мне дать одеться.

    Утро наступило очень быстро, так что я не успел прочитать даже одной страницы, но зато когда я открыл евангелие и прочел первые две строки, то они остались у меня в памяти на все жизнь: "Не заботьтесь о том, что вам есть или пить, а прежде всего думайте о душах ваших - о царствии Божиим! Птицы небесные не сеют и не жнут и в житницы не собирают, а отец небесный питает их. Так неужели человек меньше малой птицы останется без внимания?"

    Стук в дверь прервал мои мысли и чтение, вошла Дора и тут же предложила мне пойти с ней, я, не спрашивая зачем и куда, оделся в свой потрепанный пиджак, выменянный на шинель и за пайку хлеба, надел фуражку с лаковым козырьком, какие носили в то время многие латыши, и был готов идти. В это время Дора обратила на меня внимание и сказала мне, что она хочет познакомить меня с ее хорошими знакомыми, а еще с хорошей девушкой.

    Не пойти я не мог, а для чего же я убежал из лагеря военнопленных и к тому же мне надо искать место, где я мог бы подкрепить свое здоровье и подготовить себя к дальнейшим движениям, а самое главное перейти через фронт к своим или хотя бы к партизанам. Дора стала мне внушать, чтобы я не стеснялся, а эту одежду в скором времени заменим хорошей. И так успокоив меня, как показалось видимо ей, мы с ней пошли. Шли мы недолго, через сквер перешли улицу и в переулке свернули за металлическую ограду в палисадник, поднялись на второй этаж и вот мы пришли. Только что я разделся, навстречу вышла девица среднего роста, чернобровая, с длинной косой немного вьющихся каштановых волос, назвала свое имя - Ната, и подала мне руку как старая знакомая. Дора дополнила словами наше знакомство: - Это моя дочка, хорошо говорит и владеет русским, немецким, английским и латышским языками. Ната не заставила себя просить или долго ждать и тут же проговорила на непонятном мне языке, повторив по-русски приглашение садиться.

    - А Вы, кроме русского, на каком языке еще говорите?

    - Нет, я, кроме русского, никакого другого языка не изучал.

    - А кем Вы работали?

    - Конюхом, - ответил я.

    Но и этот ответ девушку не смутил. Она все с той же развязностью задавала один вопрос за другим и наконец откровенно и беззастенчиво спросила меня:

    - А вы женат?

    От такого вопроса даже я растерялся - любитель шуток и анекдотов - но скрывать я не собирался и ответил: - Да, я женат уже четвертый год и у меня есть сын двух с половиной лет, наверно скучает по мне.

    - Но это ничего, старая семья очень быстро забывается, в особенности когда образуется новая и к тому же любимая.

    Ната выкладывала все, все свои мысли и соображения с такой непосредственностью, осведомленностью и уверенностью, что можно было подумать, что она жила несколько лет семейной жизнью и приобрела такой большой жизненный опыт, которым я еще не обладал.

    Наташина мама - Дора в это время уже накрыла стол и пригласила садиться к столу и тут же вышел молодой мужчина лет сорока пяти, чисто выбрит, гладко причесан по-немецки, поздоровался со всеми кивком головы, сел за стол, выпил рюмку вина, ничем не закусывая, и очень быстро вышел из-за стола. В прихожей немного задержался в разговорах с Дорой и несколько раз посмотрел на меня. Из этого я понял, что Дора говорила обо мне, не зная ни моего мнения, ни желания. Когда мы остались втроем одни, Дора посвятила меня во все свои планы по устройству меня на работу и о том, что по ее просьбе меня пропишут на квартире у Доры, при условии, что от меня потребуется небольшая формальность, а именно: зарегистрировать брак и обвенчаться с ее дочерью Натой, а на работу тебя устроят лучше, чем дома, у немецкого генерала.

    Я по простоте душевной высказал свое мнение о том, что я женат, имею сына и мне перед родной матерью будет стыдно, что нарушу супружескую честь и буду считаться двоеженцем - это первое, и второе: я хочу работать где-либо на ферме у крестьянина, ухаживать за животными, за лошадьми так, как я ухаживал у себя в колхозе .

    Все это я говорил с целью того, чтобы возможно они, т.е. мама с дочкой мне предложат связать с партизанами и в то же время я никак не хотел работать на немцев, к тому же у меня пока нет никакой связи ни с партизанами, ни с подпольщиками, а мне это необходимо именно теперь, а если я начну работать у немцев, то мне будет очень трудно доказывать свою принадлежность душой и телом партизанам. Но где их найти, а спрашивать самому у женщин, у которых свои планы, было не резон. От моих рассуждений мои собеседницы так помрачнели и погрустнели, что даже стали подниматься из-за стола. Ната быстро скрылась в своей комнате и больше не выходила, не сказав мне ни слова.

    Дора проводила меня к отцу Кириллу в подвал, где я уже и привык и шел как домой, но когда услышал слова отца Кирилла Доре, что он подвергает себя и меня опасности расстрела за сокрытие неизвестного человека, меня это сильно обеспокоило не столько за себя, сколько за отца Кирилла. Я понял, что он не предатель и хочет помочь как лучше меня устроить. Эту ночь я почти не спал и все думал, но ничего не мог придумать. Если дать согласие на брак и пойти работать, та на кого? На немцев! Во имя чего? Из-за куска хлеба стать предателем! Или может быть для того, чтобы они стали готовить из меня убийцу? Или предателя своей Родины? Это дело не пойдет и для меня не годится! Не зная немецкого языка, я не смогу работать у немцев с пользой для Родины. А если я буду конюхом, то на хорошем коне я смогу проскочить через линию фронта и по настоящему бить фашистов. По существу я решал вопрос жизни и смерти самого себя. Да, мечты это одно, а действительность это совсем другое.

    Утром зашла ко мне Дарья Ивановна и начала разговор с замечания о том, зачем я ходил к Доре.

    - Я знаю, что ей надо выдать дочку замуж, а об устройстве она думает по-своему, т.е. так, как ей наиболее удобно и целесообразно, за городом у крестьян у нее знакомых нет и ничем она помочь не сможет.

    Я не возражал и рассказал ей о беспокойстве отца Кирилла. Тогда Дарья Ивановна сказала мне радостную весть, что сегодня, т.е. 21 сентября 1941 года обещал приехать один очень хороший крестьянин и возьмет меня с собой на хутор, а если не приедет, тогда завтра пойдешь к нему сам один, здесь недалеко от Риги и пройти очень просто за Двину, так договорились с ним, т.е. с хуторянином, у которого есть на руках разрешение немецкого коменданта на наем одного работника из числа русских пленных.

    21-го сентября крестьянин не приехал, по какой причине неизвестно, в связи с этим у меня заныло сердце. Следовательно, завтра, т.е. 22-го сентября, мне надо будет идти самому. Ночь на голой скамейке прошла неспокойно и к тому же все куски хлеба увезли на автомашине пленным - поесть было нечего.

    Адрес крестьянина я обязан был помнить и утром, не дожидаясь большого движения в городе, отправился в путь. Все было хорошо: я шел нормальным шагом не оглядываясь по сторонам, и на меня никто не обращал никакого внимания. Прошел одну улицу, другую, подхожу к мосту через довольно широкую реку Двину (Даугаву) меня останавливают двое немецких солдат (патрули) с автоматами в руках и требуют документы, а у меня их нет. Вызвали по телефону полицейского, который как видно был латыш, так как понимал и говорил со мной на ломанном латышско-русском языке, а им переводил по-немецки.

    Уточнив, что документов у меня нет и проверив по карманам нет ли у меня оружия, сказал мне: "Придется идти в префектуру". Обратный путь показался мне долгим и утомительным, по дороге пока шли ни одного вопроса и ни слова полицейский мне не сказал и ввел меня в здание молча. Вопросов в префектуре было задано мне немного и через некоторое время отправили меня в гестапо в сопровождении двух полицейских.

    25 января 1981 г. Н. Сизов.

    Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6




    © 1999 Виталий Лазаренко
    При поддержке www.gay.ru