Аттрибуты настоящего защитника Родинки
Галерея Истории Органы Форум Об авторе


Откровения
  • За решеткой 
  • Горилла 
  • Чечня I 
  • Чечня II 
  • Мечтания 
  • Берегись! 
  • Пупс
  • Ежик

    Путешествия
  • Рязань
  • Казахстан
  • Челябинск 
  • Кустанай 

    Письма
  • Огурцы 
  • Конский 
  • Медвежонок 
  • Черная вдова 
  • Святочное 
  • Пудреница 
  • Баня
  • Воровки
  • Три дня
  • Минет
  • Подарок
  • Опущенный

    Солдатская правда
  • Правда-матка
  • Концлагерь 
  • О нас, о них 
  • Спать 

    Занятное
  • Анус 
  • Сперма 
  • Порно 
  • Гиганты 
  • Гиганты II
  • Гиганты III 

    Лычевлэнд
  • Лычевлэнд 
  • Параллели
  • Противники 
  • Ампоссибль
  • Коста-Рика 
  • Мальвина! 

    Гости
  • Поляки 
  • Gambling 
  • Leather 
  • Солдатская баня 
  • Геям 
  • Дёрнутый 
  • Воины Духа 
  • Три цыгана 
  • Алкоголик 
  • Натурал?
  • Полковник 
  • Носорог 
  • Колобокотанк 
  • Минька 
  • Игра 
  • Открытия 
  • Впервые 
  • 17 причин 
  • Урок 
  • ВВ-1 
  • ВВ-2 
  • ВВ-3 
  • Египед 
  • My Spartacus 
  • Spartacus II 
  • Spartacus III 
  • Spartacus IV 
  • Spartacus V 
  • Spartacus VI 
  • Spartacus VII 
  • Spartacus VIII 
  • Spartacus IX 
  • Spartacus X 
  • Spartacus XI 
  • Гимн 
  • Фамилии 
  • Ящерица 
  • Могутин 
  • Дорога 
  • Враги 
  • Встречи 
  • Онанист 
  • Пушинки 
  • Love story 
  • Что лучше?
  • Страх
  • Бардак
  • Инвалид
  • Гонки
  • Насилие
  • Листовка
  • Ах
  • Су'ки

    В НАЧАЛО




  • ОДИН ИЗ МНОГИХ


    4.Тюрьма

     В гестапо я впервые услышал с выкриками слова: Большевик! Коммунист! Партизан! Диверсант!

    Ни одного обвинения, предъявленного мне я не признал. Тогда допрос стали вести без выкриков при посредстве переводчика, разговаривавшего со мной чисто по-русски.

    На задаваемые мне вопросы я стал отвечать: фамилия Ржевский, имя - Николай, отчество - Алексеевич, год рождения 1910, место рождения - дер. Ярцево Подольского района Московской области, где работал - в дер. Ярцево, кем работал - конюхом, как попал в Ригу - пришел работать, откуда пришел - из Старой Руссы, а как попал в Старую Руссу - я гостил у своей тети, к которой приехал до начала войны, да так и остался по совету тети Даши; каким путем ты шел или ехал до Риги - я шел пешком, большую часть пути лесами; а когда и где отдыхал, в каких селениях, чем питался - отдыхал я в лесу, ни в какие селения не заходил, питался тем, что было с собой и дополнительно рыл картофель и ел; где видел партизан - нигде не видел, я избегал встречи с кем бы то ни было.

    И вдруг удар но голове резиновой палкой с такой силой, что голова моя, казалось, раскололась пополам. Внезапность и к тому же удар был сзади, потом второй, третий, полилась кровь из носа и ушей, изо рта - я захлебнулся кровью, со счета сбился, а они били: и из меня полилась моча и я упустил в штаны все то, что за эти дни съел, а меня все били и палками и сапогами; затем крюками, как пожарные багры, выволокли в вашраум - санузел и стали поливать холодной водой из брандспойта под сильным давлением, от ударов которой я стал ощущать боль и стал приходить в сознание. Когда очнулся, гестаповец спросил: - Ты все сказал? Или еще хочешь добавить? Ты, что нас решил подурачить и думаешь мы тебе поверили? Говори!

    - Мне нечего говорить, вы у меня отбили всю память.

    И опять удары обрушились на мою голову, сбили с ног и еще избивали до потери сознания, выволокли в санузел и так я валялся избитый и мокрый часа четыре, мне хотелось пить, но просить у таких врагов я не мог - мне было противно. Наконец открыли двери и меня выволокли крючьями и втащили в автомашину, закрытого типа, подобие душегубки, а которых я узнал впоследствии. Неужели задушат и выбросят где-то в поле или в лесу - мелькнула мысль. А что я могу предпринять или сделать, валяясь мокрый и избитый и окровавленный на голом полу в автомашине? Пускай везут туда, куда наметили! Машину вели на большой скорости, только ощущались колдобины, повороты и резкие торможения: когда остановили автомашину, еще долго стояли с закрытыми дверями, а потом подъехали, видимо, так близко к зданию, что когда открыли задние двери автомашины - машина стояла вплотную дверями к дверям здания и меня опять выволокли крюками из машины в здание.

    Вставай! Приехали!

    Подъем был сравнительно вежливым - одним ударом сапога под бок и тут я почувствовал резкую боль избитых костей. Когда я попытался встать, то из меня потекли ручьи.

    "Вставай!" - окрик внушал страх - наверно опять будут бить. Проверили все карманы, вывернули наизнанку пиджак, прощупали каждый шов - нет ли ампул с ядом, сняли ремень, вырвали шнурки из ботинок, чтобы не удавился и забрали все те деньги, которые надавали мне женщины в храме - все записали в книгу, а на деньги даже выдали мне документ, подобие расписки на изъятую у меня сумму советских денег 120 рублей.

    После проведенного обыска и бумажных формальностей меня повели по длинным коридорам, через двор и опять завели в другой корпус №4, опустили в подвал и втолкнули в сырую камеру, подобие подземного склепа, где раньше производили захоронения мертвецов, дверь металлическая двойная с лязгом за мной закрылась, а я остался в подземелье один, только потом я услышал писк и шуршащий бег одной за другой крыс. Хотелось пить, во рту и горле все пересохло и запеклась кровь, голова разламывалась от боли и кружилась. Я ощупал стены камеры, которые были влажные, а в некоторых местах, как будто для меня, просачивались капли влаги - вот эти-то капли я стал слизывать для того, чтобы утолить жажду и хотя бы чуть-чуть смягчить жжение в горле и груди. Пол был грязным и сырым, на котором я очень скоро заснул мертвецким сном и проснулся только тогда, когда загремели ключами и со скрежетом и с визгом открыли железные двери, вначале одну, потом другую.

    - Выходи!

    Я вздрогнул. Ну, думаю, наверно на расстрел, но нет, повели в санузел для того, чтобы я мог оправиться и умыться. Мокрое белье на мне еще оставалось сырым, хотя испачканные калом кальсоны немного подсохли, но снимать их и мыть времени нет, потому что подгоняют: Быстрее! Быстро! Быстро!

    Я один и никаких общений с узниками нет и не допускают. Вскоре принесли мне кусочек древесного хлеба грамм 100 и кружку 0,5 л древесного кофе, которому я очень был рад, и стало мне легче на сердце, но горькая обида за столь тяжелые избиения осталась на все жизнь в памяти. Надзирателями в Рижской центральной тюрьме служили латыши, многие из которых хорошо разговаривали по-русски, но неразговорчивы, а некоторые и знали русский язык, но не хотели разговаривать и очень часто применяли немецкое определение: русские свиньи!

    Одеты надзиратели были в зеленое латышского пошива обмундирование, дисциплинированы сами и требовали высокой дисциплины от узников, нередко можно было видеть, как они жевали бутерброды.

    На третьи сутки меня одного отвели в баню, где мою одежду продезинфицировали, а испачканные кальсоны я отстирал сам и все это за 10 минут.

    - Видимо этот русский большой преступник, - случайно услышал я разговор двух узруков-надзирателей, - да, он сделал, что либо такое!

    На пятые сутки меня снова вызвали на допрос в тюрьме. Сопровождали двое узруков по тем же длинным коридорам и через тюремный двор. При выходе из темной, сырой камеры, меня озарило солнце и так стало отрадно, как будто я не видал солнца всю жизнь, и от радости хотелось заплакать.

    - Что вы надумали еще рассказать?

    - Я ничего не думал, у меня от побоев все время болела и болит голова.

    Немец пододвинул пачку сигарет и сказал: - Курите!

    - Я не курю.

    - Вы хотите работать, а кем?

    Я говорю - конюхом.

    - А у нас будете работать?

    Отвечаю: нет! Не буду!

    - Кушать хотите?

    - Хочу!

    - А если не будете работать умрете от голода!

    - Нет, не умру!

    - Увидите!

    И снова сырая подвальная, темная камера. Захлопнули двери, прогремев ключами, узрук зашагал кованными сапогами по коридору, а я как в могиле, глубоко под землею, не слышно ни единого голоса, неужели так придется быть до конца войны? Убьют здесь и никто не будет знать за что, не принес никакой пользы ни людям, ни себе, но этого не может быть, я еще принесу пользу и большую пользу нашим людям, матери и Родине!!! Война, я думаю, скоро закончится, нашим надо немного времени для мобилизации сил и техники, а потом погонят немцев, как прежде гоняли и не один раз. Пока я размышлял, слышу открывают в двери окошечко и подают мне алюминиевую миску с супом. Я признаться не ожидал и не думал, что в тюрьме, да у фашистов дают суп, который можно было бы назвать вернее бульоном, т.к. в миске не было ни единой крупинки, а только одна мутная жидкость и я ее тут же через край миски выпил - маловато, хотя и не вкусно.

    Так стали проходить дни за днями, а за ними недели. Целые дни, а у меня в камере как в могиле, сплошная темная ночь и я вынужден был все время ходить из угла в угол, как тигр в клетке, или стоять и прислушиваться к неизвестным мне звукам кованных сапог надзирателей. Ни сесть, ни лечь даже на грязный бетонный пол я не мог, т.е. не имел права, не разрешалось до отбоя ни садиться, ни ложиться, а если я лягу, то быть мне избитым палками. Об этом меня предупредили не только словами, но и палками дважды, и за этим следили узруки в волчок двери, а если меня не видно в волчок, то тут же открывали дверь первую плотную, а через вторую решетчатую могли меня видеть и что я делаю: стою или лежу на полу, так как никакой койки не было. Становилось все томительнее и угнетающе, ноги от повседневной ходьбы отекали и подламывались, в камере было холодно, а потом стены стали промерзать и мороз стал выступать на поверхности стен внутри камеры. Кружка 0,5 л древесного кофе или черпак супа немного согревали внутри организма и то только тогда, когда давали их теплыми, но чаще их давали холодными и тогда снова пробивала дрожь, ныли суставы и шрамы от избиения.

    Через три с половиной месяца меня перевели из подвальной темной сырой камеры на четвертый этаж в одиночную камеру с окном, большая площадь которого закрыта снаружи деревянным ящиком, а оставалась незакрытой только верхняя часть окна, как отверстие для крышки к ящику и только через это отверстие можно было видеть кусочек неба и это зрелище радовало меня, как малое дитя, а то повседневная темнота превратила в слепого. По свету, проникающему в отверстие ящика под окном, я мог ориентироваться и радоваться, когда наступало утро, и грустить, когда наступала ночь и сколько часов мне еще ходить из угла в угол или стоять до отбоя. К ожиданию отбоя привыкнуть было очень трудно, потому, что отбой давали не в одно и то же время, а в разное, то в 23 часа, что было редкостью, то в 24 часа, а то в первом или во втором часу ночи. Я долго не мог понять почему такое непостоянство даже в тюрьме, а потом дошло до моего понятия, когда услышал ночью крики и усиленную борьбу узруков с заключенным, которые не хотели выходить из камер на расстрел или на повешение и в связи с этим начались массовые удары в двери, крики во всех камерах и это отразилось на все камеры по всему корпусу, а распространение звуков в корпусе было очень сильным. Основные голоса, видимо, сильных узников были слышны даже среди сильного стука в двери: "Стреляйте здесь! Стреляйте в камерах! Нечего скрывать следы преступлений!" И действительно очень скоро послышались выстрелы и снова все затихли. Это меня очень сильно взволновало и я стал настороженно прислушиваться каждую ночь и беспокойство охватывало меня все сильнее и сильнее.

    Мысли работали напряженно и, сравнивая себя с теми людьми, которых отправляли каждой ночью на тот свет, я очень часто задумывался, что же они сделали во вред немцам? Что отяжелило их вину по сравнению с моей? А ведь я в сущности кое-что сделал, только никто об этом не знал, а про дела этих людей наверно стало известно немцам и этим я успокаивал себя. Вспоминать подробности я не стал, боясь того, что я во сне могу все рассказать и тогда смерть меня не минует.

    Так ежедневно лезли в голову разные мысли не столько о настоящем, сколько о прошлом. Хотелось вспоминать все самое хорошее, в особенности годы юности, учебы и продвижения по службе. И как я ни старался отвлечь себя и сосредоточить все свои мысли на жизненных интересах прошлого времени, к вечернему обходу и проверке снова начинало меня лихорадить и трясти как под электрическим током высокой частоты. Отбоя пока нет, а это значит вот сейчас вызовут и поведут на расстрел, а этим временем в подвалах тюрьмы автоматы строчили и отправляли людей в подземелье к праотцам. И только утром извещал колокольный звон о том, что расстрелянных вечером и ночью хоронят в общую могилу утром. Бригады заключенных ежедневно копали новые ямы-могилы, относили и закапывали убитых, а потом тем же путем отправляли их самих, другие узники, а за такую работу им давали по второй порции хлеба - 100 грамм и по черпаку супа. Никакое отвлечение мыслей не затмевает и не снижает чувство голода, который постоянно напоминает о себе и сосет желудок, как червь-солитер, беспокоит ноющей болью и сердце и мозг, и только самовнушение о том, что я сыт и что недавно хорошо поел и совершенно не хочу кушать - дает временное успокоение, хотя на короткое время, а затем снова начинается повторение и снова хоть грызи кирпичи. Особенно тягостно переносить в одиночной камере, когда ни с кем не обмолвился ни одним словом и порой кажется, что ты не только забыт всеми людьми, но даже самим Господом Богом и даже фашистами. И это подтверждали нестерпимый голод и смертельный страх за жизнь, что она вдруг оборвется без пользы, а как хочется в это время жить!!! Ежедневные проверки перед отбоем и вызовы по персональным фамилиям и номерам узников на расстрелы и изнурительный голод приводили многих заключенных к сумасшествию, которые бросались на оконные решетки, пытались их выломать и даже грызть зубами, а потом их избивали палками и забивали до смерти. Из одиночных камер на прогулку не выводили, может быть потому, что для этого требовалось много времени и узруков, а может быть этим давили на узников с тем, чтобы они быстрее признавались с тем, чтобы скорее избавиться от невыносимых мучений и издевательств, и получить легкую смерть - расстрел. Всякое было. Среди многих тысяч заключенных, замученных избиениями и изнуренных голодом находились и такие, которые сами ни в кого не верили, призывали к покаянию в связи с тем, что настало мол время покаяться, так как живем мы все последние дни перед концом света и всемирным потопом, но никто этих лжепророков не слушал. Но когда ко многим из них приступала смерть, то они только и могли сказать одно слово: "мать!" или "Бог"!

    Суровая зима 1941-1942 года проморозила стены тюрьмы и видимо дала о себе знать фашистам, которые врывались в камеры как лютые звери, избивали всех подряд и за малейшее слово, не по их вкусу сказанное, отправляли в подвал на смерть.

    Содержание на голом бетонном полу, в промерзающих стенах камеры все дни и ночи довели меня до онемения: руки и ноги сводило и скрючивало так, что я был не в силах ни разогнуть, ни согнуть и очень часто терял чувствительность, в особенности во время ночного сна, когда в камере от мороза стены покрывались льдом, а я голодный на холодном бетонном полу, в одном пиджачке без подкладки, который выменял в лагере пленных за пайку хлеба и шинель, вот он-то и был мне и постелью и одеялом. К утру я превращался в ледяной кусок и не мог шевельнуть ни руками, ни ногами.

    Из воспоминаний.

    Центральная тюрьма в г. Риге

    в застенках у фашистов в 1941-1944 годах.

    Ночь была темная, огни потушены

    Весь город будто лег на дне морском

    Меня как злобного в стране преступника

    В объятья стиснула тюрьма молчком.

    Годами длилися дни в каземате все

    А ночи вечностью казались мне

    Я проводил в мечтах о всех минувших днях

    Лишь только час-другой в глубоком сне.

    Сырая камера сковала кости мне

    Мрак одиночества с ума сводил

    А голод высушил и превратил в скелет

    Как тень надгробная я вниз сходил.

    Загнали в общую в подвале камеру

    Теперь окрепну я сказал себе

    Но встретив большее, чем пережил один

    Я расскажу лишь часть мой друг тебе.

    Насмешки, ложь, обман и мордобития

    Готовы были враз друг друга съесть

    Уже раз проданных, их продавали вновь

    Лишь только б лишний литр баланды съесть

    А надзиратели врывались тиграми

    И зверски били нас слабых больных

    Лишь только в сердце месть,

    лишь только в сердце месть

    Лишь только в сердце месть была про них.

    Эти слова из моих тюремных записей, изъятых комиссий по расследованию немецких злодеяний, из ножек кроватей туберкулезной камеры в 1945 году при посредстве Яши Трифонова, который один знал, где были спрятаны рукописи.

    Мне казалось, что моему заточению не будет конца, я приходил в отчаяние и не мог ничего придумать, что мне предпринять. Первые дни, когда я был физически крепок много ходил из угла в угол камеры и даже напевал кое-какие песни, хотя голос у меня исчез после второй контузии на фронте, болела голова и я не стал слышать правым ухом и правый глаз стал намного хуже видеть; в следствии двух контузий и неоднократных побоев во всем организме у меня произошло сильное торможение обновления клеток - это я заметил тогда, когда просидел в одиночной камере больше года: ни волосы на голове, ни ногти на пальцах рук и ног у меня не росли, а зубы стерлись до десен, из которых текла кровь, которая и подсказала мне, что эмаль на зубах не обновлялась и не нарастала как защита зубов - это впоследствии подтвердили врачи. Такому торможению роста и обновления организма в не малой степени способствовали: голод, избиения и страх перед смертью, вызываемый ежедневными отборами на расстрел и на виселицу. Подходила вторая зима 1942-1943 года, а меня все держали в одиночной камере, как зверя; наверно давно забыли про меня или собрали так много обвинений, которые дадут немцам основание расстрелять меня, да и зачем им основания - они и так могут пустить в расход безо всяких оснований, так я думал, получив утром пайку древесного хлеба - 100 грамм, выпечки трехлетней давности и кружку кофе из древесных опилок, я тут же их проглотил, хлеб был таким же из древесной муки, какой выдавали нам в лагере военнопленных, от пережевывания которого у меня текла из десен кровь.

    Не прошло и десяти минут, открывают двери, называют мой номер №-номер, подтверждаю фамилией - выходи с вещами!

    - Куда! - Зачем?

    - Не спрашивай! пока не поддали палкой по голове, тем более присутствует старший узрук, который всех русских считал свиньями и он всегда присутствует, когда отбирают узников на расстрел, это ему, как видно доставляет большое удовольствие и он с наслаждением улыбается и на этот раз; меня он как будто всегда презирал и кажется больше того: ненавидел и не зря он высказывал свои мысли вслух: всех этих русских свиней надо быстрее уничтожать, нечего их по два года кормить хлебом, который так нужен домашним свиньям. Поскольку у меня никаких вещей не было, я быстро вышел из камеры и стал вдыхать аромат зеленых кислых щей, приготавливаемых на кухне тюрьмы из квашенной зеленой капусты, а точнее из листвы, которую у латышей и свиньи-то есть не стали бы, а вот заключенные сожрут. Младший узрук идет впереди, меня направляют за ним, а за мной старший узрук; спускаемся вниз, этаж за этажом и что-то защемило у меня сердце, какая-то появилась ноющая боль, чтобы это значило?? Вроде у меня не было никакого испуга?!

    Спустились в самый нижний - первый этаж, а там ниже подвал, где я был раньше в одиночной камере; проходим по коридору подвала, старший узрук открывает двери и вталкивает меня в большую камеру, в которой больше сотни узников и все из России - все бывшие солдаты, офицеры и политработники, меня сразу окружили со всех сторон и посыпались вопросы, думали что я только что с воли: где за что тебя арестовали, когда и т.д. Огляделись вокруг, я прежде всего очень обрадовался тому, что я среди русских и слышу русский разговор и готов был от радости всех обнимать и целовать; знакомлюсь, называю свою фамилию, имя, и начинаю запоминать товарищей, на душе стало легче и веселее, когда я рассказал, что в этой тюрьме нахожусь уже второй год и все это время более полутора лет был в одиночной камере, интерес у многих ко мне отпал, т.к. им хотелось узнать, что творится на фронте, как продвигаются советские войска, но увы, я сам был как изголодавшийся волк и очень рад тому, о чем они рассказали мне; о том, что немцам под Москвой дали крепко по зубам и что теперь применяют новое оружие, и что немцы от нового оружия зарываются в землю и теряют головы.

    Нашлось много доброжелающих товарищей, которые сразу пригласили меня ложиться рядом с ними, так как вместе теплее, хотя лежали на нарах и на первое время значительно улучшало мое положение по сравнению с одиночной камерой. По мере обмена мнениями, я рассказывал о себе, а когда я показал свои шрамы и рубцы на спине и на голове, то многие были поражены и особенно те, которым не приходилось испытывать на себе таких побоев; постепенно создавались добрые товарищеские отношения, мне становилось легче в тепле среди товарищей и от шрамов и рубцов со спины стали отлетать отболевшие болячки и струпья кожи. Когда я был один, то не замечал того, что у меня не росли волосы ни на голове, ни на бороде, а здесь в многолюдной камере, когда некоторые старались бриться чуть ли не каждый день, у меня выявился этот пробел и вопрос: почему не растут волосы?? - а раньше, до войны у меня была такая шевелюра, что ни каждая расческа могла быть применима.

    Среди множества заключенных нашлись и предатели и чем было вызвано предательство на первое понятие смешно: вот одни бреются, а другим этого единственного старого лезвия не дают, в связи с этим совершен донос и где это лезвие прячут и кто. Мордобоев - узруков просить на это дело не надо, была бы причина, а вернее предлог и немедленно влетели трое с резиновыми палками, пошли избивать всех подряд, а тех кто прятал лезвие избили до полусмерти, досталось и тому кто донес - в начале от узруков, а потом от своих, но каждый новый день появлялись новые предатели по новым предлогам: вот двое закурили и так быстро разнесся аромат дыма, что в один миг их окружили желающие "курнуть" - хоть один глоток! Но так как "самокрутка" была единственная и значительно меньше пальца, то естественно на всех желающих не хватило, то и созрел донос, и опять избиения за то, где взяли табак? Спички? И где спрятали остатки? И не дожидаясь ответа начали молотить дубинками как цепами, а когда мордобои-скуловороты напотешились до усталости над больными истощенными людьми, спустили многим узникам кровь и приблизили их к смерти - выяснилось, что курильщики во время прогулки сорвали во дворе зеленой травки, высушили ее, истерли, вот вам и табак, а спичку кто-то поднял на дорожке и зажгли об оконное стекло.

    И так редкий день проходил без мордобития и скуловоротства. Были дни иногда, как праздничные, это когда специалисты с высшим образованием обращались к большинству с предложением, кто хочет слушать беседу на тему: физика, химия, математика, сопромат, астрономия, экономика, а кто не хочет слушать, не должны мешать слушающим. Порядок был установлен и не нарушался. Но так продолжалось недолго: люди от голода и избиений ослабевали, пухли и умирали, а самым парализующим фактором становились все чаще и чаще ночные отборы и каждый вечер, когда задерживались проверка узников и отбой, значит жди вызова, помни свой №-номер!

    Так уводили почти каждый вечер, а на их место пригоняли других узников и так изо дня в день. Да, некоторые новички говорили, здесь не заскучаешь!

    Иногда проснешься ночью или утром, а рядом лежит остывший мертвец; становится и жалко и надо сообщать товарищам по камере, а они дежурному узруку, чтобы убрать умершего, а как его звали или №-номер уже забыли, потому что от голода память быстро ослабевала и подчас забывали свои номера, за что часто получали в награду избиения.

    В зиму 1943-1944 года всех оставшихся в живых узников перевели из подвальной камеры в такую же по размеру камеру на четвертый этаж, где не было ни нар, ни скамеек, как хочешь, так и располагайтесь на голом бетонном полу. В скором времени начался сыпной, а затем брюшной тиф; температура у большинства узников поднялась выше 40 градусов и так держалась около двух месяцев; хлеб казался горьким, парашу выносить и мыть никто не мог: нет сил, на ногах стоять не могли, ползали на четвереньках, а некоторые оправлялись под себя, так лежим несколько дней подряд, лечения никакого не дают и врача не присылают. Крепитесь, кто как может! И так мы пролежали уже больше месяца, а помощи нет никакой. Узруки сказали, что наложен карантин на всю тюрьму, а в камеру приводили все новых и новых узников, от которых новостей не было, т.к. они в тюрьме содержались по второму году и ничего не знают. Новые люди очень быстро заболевали и сваливались на пол, дополняя численность больных, а на вызов, несмотря на тяжелое состояние, каждый обязан бежать быстро и без промедления. За время болезни мы подружились с бывшим капитаном Стариковым Сергеем Ивановичем из г. Калинина, который рассказал мне многое о Средней Азии, где он воевал с басмачами, которые угоняли целые стада скота - коров, овец, верблюдов и табуны лошадей за границу и сжигали целые селения колхозов и совхозов до 1936 года; и о том, что у него в Калинине остались две дочки и жена и что если ты будешь жив, то обязательно навести их и тут у него полились слезы как у ребенка, хотя ему было не менее пятидесяти лет и виски покрылись сединой. Сказав несколько слов о том, что если бы сейчас я оказался на воле, то первым делом схватил бы буханку хлеба, шел бы по улице и откусывал бы прямо от целой буханки и ел бы, ел бы пока не съел бы всю буханку, так доводил голод людей буквально до детского состояния, которые были в огне и в воде и не сгорели и не утонули.

    После эпидемии тифа к нам в камеру пригнали новичков, который кое о чем рассказали: о жизни в Риге и о повальных облавах и арестах, о частых взрывах и о налетах самолетов и бомбежке мостов, и о том, что советские войска с большими боями продвигаются вперед, так, что надо терпеливо ждать! Это укрепило нашу надежду и стали как будто роднее друг к другу. Из новичков один оказался москвич - Борис Дмитриевич Любовский, а второй рижанин друг Бориса - Богданов Валентин Геннадиевич, оба работали до войны гл. бухгалтерами во внешнеторговых организациях, так после краткого знакомства у нас началась относительная дружба; они получали с воли от своих жен передачи, хотя и маленькие, тем не менее все же поддержка, из которых по 2-3 картофелины разрезали на 4-х или 6 человек, по четвертинке картошины на каждого близкого товарища. Я становился все слабее и слабее и дошел до того, что сам один не мог ходить до параши или уборной; мне стал помогать Иван Коваленков из г. Вятки-Кирова, который читал молитвы на память и таким образом помогал мне коротать и проводить время как бы при занятии, забываясь о голоде. Вскоре Ивана Коваленкова вызвали днем, но куда так никто и не знал. После него мне стал помогать из новичков парень из Белоруссии Степан Монич, который очень много уделял мне внимания и сообщал мне ободряющие новости о продвижении советских войск. несколько раз, казалось, приходила ко мне сама смерть: я терял полностью сознание и будто опускался в подземелье, так было приятно и стоголосого шума становилось почти не слышно. Ко мне подходил наш русский молодой врач родом из Ленинграда - Вася Сафонов, прощупывал пульс и чуть-чуть слышно для меня объявлял: подождите выносить! Пульс еле-еле бьется, пускай полежит! Через несколько минут ко мне возвращалось сознания очень медленно и ощущение было такое, как будто очень издалека возвращался в камеру, усиливалась слышимость шумного разговора сотни заключенных, в особенности когда шли споры из какой травы будет сегодня баланда. Такие приступы смерти от голода у меня стали повторяться и все длительнее продолжались время пока я не приходил в сознание. На третий раз такого приступа из-за длительного времени отсутствия сознания меня приготовились вынести из камеры вон и врач Вася сказал: на этот раз видимо не придет в себя, а я чуть-чуть услышал эти слова и мысль пролетела как молния, уж не про меня ли это говорят? Но глаза никак не открою и не хочется открывать: уж очень мне казалось хорошо быть на том свете. Мысль о том, что могут вынести и закопать в могилу стала усиливаться и я напряг свои силы и стал открывать глаза, тогда поднялся такой громкий и как бы радостный разговор, что я уже понял, что еще в камере и даже стал рад, что возвратился к жизни. Среди заключенных мало кто стал интересоваться о жизни на воле, о войне; от голода и частых побоев настолько ослабли и двигались как тени. Разговор о продуктах питания был категорически запрещен с тем, чтобы не развивать аппетита: поэтому все чаще шел разговор о баланде, которую с осени стали готовить из накошенной немытой травы и из листьев зеленой капусты, брюквы, кольраби и морковной ботвы и свеклы и казалось больше и важнее предмета чем баланда у заключенных не было. И только, когда вся ботва и листва от овощей была съедена, уже зимой стали варить из квашеной зеленой капусты вместе с кочерыжками - это уже было как деликатес. Когда раздавали кофе, то многие старались встать в очередь самыми последними с тем, чтобы получить побольше гущи, совершенно не думая о том, что может быть с истощенным желудком и кишечником, а очень часто из-за этой гущи люди умирали, т.к. это были пережженные древесные опилки, а не кофе. Из-за горбушек хлеба очень часто были драки, т.к. считали, что в горбушках при том же весе - 100 грамм, если размочить, то массы хлеба будет больше, чем в ломте и решили так, чтобы горбушки раздавать по очереди по ходу часовой стрелки слева направо от первого до последнего и если сегодня выдали горбушку десятому, то завтра будут выдавать одиннадцатому и т.д. Счет заключенных между собой велся независимо от присвоенных номеров при регистрации, слева направо, так как лежали на бетонном голом полу от параши по кругу и до параши, в каждой камере свой счет с первого до сотого номера и т.д. по мере вызова на расстрел и на виселицу или в результате смерти от голода очередь очень быстро продвигалась влево, т.е. против часовой стрелки и я в скором времени за номером 50 оказался около параши, что означало, значит скоро вынесут, т.к. я уже длительное время ходить без помощи товарищей не мог, и до уборной меня водили то Иван Коваленков, то Степан Моничев из Белоруссии, тем более что уже были три приступа с потерей чувствительности и сознания и это давало основание не только думать, но и говорить, что 50-й долго не продержится.

    Ночью в каком-то забытьи во сне я вижу родную мать, которая входит свободно в камеру и приносит целую корзину хлеба и говорит: вот ешь! бери! бери! А я говорю ей: Я сыт, дай лучше товарищам!

    А утром просыпаюсь и чувствую действительно себя сытым и с того дня нам стали давать по одной картошине к тому пайку, который давали: хлеб и баланду. Мне стало лучше, вот что такое картошина.

    В скором времени меня вызвали, но как идти? Без посторонней помощи я не мог и только тогда старший узрук разрешил, меня подняли и отвели двое наших товарищей в подвальный этаж в камеру смертников, т.е. обреченных на смерть. В эту камеру привели еще несколько человек, потом повели всех в первый корпус, где уже несколько человек стояли лицом к стене с поднятыми руками и когда собрали более двадцати человек узников загнали всех в крытую автомашину отправили, а куда? - никто не знал. Машину вели на большой скорости и тем не менее ехали больше двух часов, а когда открыли двери автомашины, то оказалось, что нас привезли в концентрационный лагерь "Саласпильс" вблизи от Риги.

    После тюрьмы мне показалось, что я одной ногой наполовину на воле: озаряло солнце и злых и добрых, и сытых и голодных. Освежал свежий весенний воздух и это сразу почувствовал весь организм.

    Пока мы стояли колонной в ожидании приема и размещения по баракам, невольно пришлось обратить внимание на то, как три пары по два человека в полосатых костюмах сгибаясь под тяжестью наполненных фекалиями несли на водоносах параши по кольцевой дороге, проходящей по всему лагерю, а рядом с каждой парой шел узрук с палкой и каждый раз, когда выплескивались фекалии из параш, нагруженных узники получали удары палкой то по плечам, то по голове, т.к. били почем больнее. А с другой стороны в это время раздался женский крик и плач и рыдания и крик маленьких детей, которых немцы вырывали из рук и от груди кормящих матерей и бросали их в автомашину как дрова. Первые голоса детей, плач и рыдания женщин разразился настолько сильно, что немцы стали "успокаивать" матерей дубинками, а детей все яростнее вырывать из рук матерей и бросать в автомашину. Недосмотрев трагического сеанса разрыва детей от матерей, нас погнали в барак, в котором было полно людей, а воздух был настолько спертым и вонючим, что казалось дышать совершенно нечем, особенно после нескольких минут пока мы стояли на территории лагеря и дышали свежим воздухом. Нары в три яруса, а на нарах пуховые перины и пуховые одеяла и такие затхлые и вонючие, что вызывали отвращение от специфического запаха пропотевших жирных евреек и это действительно было так, как рассказывали старожилы: когда всех евреев собирали по всей Европе, то многих из них пригнали в Рижское гетто, а они везли с собой все, что можно было везти, в том числе золото, драгоценности, лучшую одежду и конечно пуховые одеяла и перины, а когда всех евреев расстреляли, то вот эти их постели привезли из гетто в концлагерь "Саласпильс". На следующий день я увидел то, что поразило меня не менее трагичнее, чем то, что поразило меня виденное накануне текущего дня, а именно: за ограждением концлагеря копали узники траншеи, глубиной почти в рост человека, а за ними следили немцы с автоматами в руках и с палками, а другие с собаками: и стоило только одному или другому выпрямиться или расправить плечи или руки, тут же следовал удар за ударом палкой по голове или по плечам; а вечером "старики", т.е. те, которые содержались в концлагере больше года рассказали мне: видел тех, которые рыли траншеи, а вернее рвы - это для братских могил, вот в эти рвы сегодня ночью уложат тех которые рыли, а они являются пленными - русские офицеры, комиссары и политработники, их содержат в особом бараке и никакой связи с ними не допускают. Утром увидишь - будут засыпать убитых другие офицеры и копать новые траншеи для себя и так изо дня в день; если бы можно было, то сходить бы и посмотреть и увидишь, что вокруг лагеря рядами засыпаны с убитыми траншеи и это все офицеры и политработники, их немцы считают всех коммунистами - вот и отправляют на тот свет, а вернее в подземелье. Так немцы расправлялись с нашими советскими офицерами. Тогда я вспомнил ночные отборы из большой камеры молодых крепких офицеров, которых увозили возможно в концлагерь "Саласпильс", а здесь уничтожали; меньше общений - меньше волнений.

    На следующий день выстроили всех, кто находился в бараке, в котором был и я; стали осматривать и всех тех, кто был покрепче, направо, а послабее и больных - налево; первых отправили куда-то за ворота на работу, а вторых стали осматривать врачи; когда очередь дошла до меня, то меня забил такой сильный кашель, что я никак не мог остановиться; в составе врачебной комиссии был наш русский врач, который тут же меня прослушал и дал заключение: Т.Б.Ц., т.е. туберкулез легких, немедленно в централку.

    Я очень испугался, но врач видя мой испуг, успел кратко меня успокоить: "Это больница в тюрьме, не бойся!" И сказал тихо по-русски: "а здесь тебя забьют". И я ему поверил. К вечеру таких как я собрали 10 человек и отвезли в тюрьму; снова записи, а пока стояли лицом к стене с поднятыми к верху руками; после некоторых формальностей, обыска и выворачивания всех карманов, нас только двоих провели в камеру Т.Б.Ц. - туберкулезных больных.

    В камере Т.Б.Ц. был виден порядок: все койки заправлены, на всех койках были белые простыни и подушки, одеяла на койках байковые, все больные при открывании дверей становились по стойке смирно, воздух в камере чистый, открывали две фрамуги, хотя козырьки - ящики на окнах такие же еще висели и загораживали окна, параша была накрыта крышкой, полы и стекла окон протерты.

    Состав заключенных в камере был в основном из латышей, одного поляка и одного русского, бывшего капитана Мельникова, рядом с которым мне предложили занять свободную койку. Я с трудом верил куда я попал, не по ошибке ли меня сюда завели?? - думал я про себя - ведь я смертник и как считал предназначен к смерти. Но когда рассказал мне капитан Мельников - кто и за что здесь находится, я стал успокаиваться - все кто содержался в камере Т.Б.Ц. больны туберкулезом легких и всех их направили сюда из к/лагеря "Саласпильс" на лечение, им дают те же сто грамм древесного хлеба, зато вместо баланды дают суп по 0,5 литра на день и того же древесного кофе 0,5 литра, а собственное лечение состояло в том, что давали иногда по 2-3 порошка в неделю "калкис", а точнее известь, якобы для того, чтобы зарубцовывались каверны легких, не выгоняли на работу и разрешалось узникам иметь переписку с родными или знакомыми и получать передачу один раз в месяц. Я вспомнил адрес Дарьи Ивановны и очень хотел написать несколько слов о себе, но боялся, как бы этим письмом не выдать моих связей с ней и не подвести ее под арест, т.к. при допросе я сказал, что у меня здесь нет ни родных, ни знакомых.

    Когда я узнал от латышей, что всех, кого отправили в концлагерь "Саласпильс", значит их уже осудили и следовательно возобновлять следствие не будут и к пересмотру их личные дела не подлежат, а всем разрешается один раз в месяц написать письмо своим родным иди знакомым и получить передачу. После этого я с дрожью в руках написал Дарье Ивановне письмо очень краткое о том, где нахожусь и что на мое имя можно передать передачу. Не прошло месяца мне принесли передачу, состоящую из 0,5 кг хлеба, пяти картофелин и двух луковиц; радость была неописуемая. От такой радости, как мне казалось, я поднялся чуть ли не до седьмого неба и в глазах латышей я стал авторитетней и не таким далеким коммунистом, каким считали меня до сих пор. Поскольку все латыши и поляк получали передачи, а не получал только один русский капитан, то эту передачу мы с ним поделили пополам, а 2 луковицы разрезали на всех. После этого кто получал передачу - завели новый порядок - хотя бы понемногу, но стали делиться продуктами питания со всеми. Вскоре наш состав камеры Т.Б.Ц. пополнился еще одни русским из к\л "Саласпильс". Тоже туберкулезником, бодрым, подвижным и даже разговорчивым; по фамилии Трифонов Яков Яковлевич, которого, как мне показалось, я где-то видел и он сам о себе напомнил, что наверное ты видел меня в тот день, когда я носил парашу по всему лагерю, так и есть, он очень запечатлился у меня в памяти, когда и без того худенький и маленький сгибался под тяжестью параши. наполненной фекалиями, да еще получал удары палкой по голове. Здесь некоторые латыши из числа больных Т.Б.Ц. проявили по отношению к Яше некоторые нелестные высказывания о том, что он работал парикмахером при штабе лагеря и обслуживал немцев, полицаев и узруков. По этому поводу Яша отвечал очень просто: во-первых я узнавал все новости и вам же сообщал о них, а это было в тех условиях очень необходимо и к тому же это не то что копать траншеи, где забивали насмерть и под крышей и дополнительный паек; тем не менее упреки в адрес Яши продолжались. Здесь, подумав, я решил сказать им в ответ несколько слов: видимо Яша очень крепко выслужился перед штабниками к/лагеря "Саласпильс", поэтому они его и заставили носить парашу, наполненную фекалиями по всему лагерю и вдобавок несколько ударов палками по голове. Это "награда" немалая! После таких доводов возражать было трудно.

    Капитан рассказал нам с Яшей о том, что он, находясь в подполье в г. Рига в течении шести месяцев, их готовили для переброски через фронт на советскую сторону, вздумал выйти и посмотреть, как идет жизнь в городе, а так как он кроме русского языка никакого другого не знал и своим видом выдавал себя в отличии от местных мужчин и к тому же поздоровался с мимо проходящей женщиной, которая работала в подполье - все это заметил агент гестапо и капитана взяли ни за что, ни про что. Он был удивлен, но когда помолотили его палками по голове и по спине и по ребрам, он удивляться перестал и рассказал обо всем подробно, из какой он части, кем служил и сколько времени был в подполье и кто там был еще и все адреса, которые он знал и всех людей, доставлявших продукты для питания подпольщиков в основном русских, в т.ч. назвал имя и фамилию Яшиной жены - Трифоновой Марии.

    Яша вздрогнул, но продолжал слушать капитана, а капитан рассказал и об интимных делах подпольщиков - это пожалуй толкнуло его на откровенность и в гестапо, что с той же Марией в начале жил он как с женой, а потом она стала встречаться с другим - "вот тебе твоя и любовь" - услышав наш разговор, вмешался Тубелис Янис; а так как Яша находился в заключении почти что с начала войны, то о подполье он ничего и не знал... Обмениваясь мнениями со мной, Яша стал очень нервным и стал высказывать свои соображения как быстрее связаться с семьей, с матерью, с братом, сестрой. А о Марии и слушать не хотел; основываясь на том, что капитан рассказал непреднамеренно, ведь он не знал ни меня и ни того, что Мария моя жена, значит все то рассказал капитан сущая правда, поэтому долго она и не приезжала в к/л "Саласпильс". На следующий день отправили нас в баню и по дороге повстречались с колонной женщин, среди которых шла Мария - Яшина жена и только успела она ему чуть-чуть улыбнуться, Яша грубо ее оборвал, упрекнув в измене ему как мужу и чтобы не получить удар по голове палкой, Яша поспешил войти в колонну, успев сказать: с кем изменила мне в жизни как другу, тому поцелуй береги! Момент и тень на лице Маши и тут же слезы полились в два ручья. На следующий день Мария передает Яше через узрука письмо, в котором подробно описала провал большой группы подпольщиков и о том, что во всем виновата ее подруга, которая на улице поздоровалась со своим знакомым, а их заметил предатель - который работал осведомителем и в полиции и в гестапо, да тот самый, который предал тебя, ты его знаешь, а чтобы ты знал кто она - моя подруга, то это Клявишна. Она числилась под моей фамилией и именем. Я дала ей свой паспорт, а я числилась под своей девичьей фамилией и вот наша фотокарточка, снималась в 1942 году и я все носила ее с собой. Я лично в подполье ни разу не была, а только доставляла им продукты питания и передавала их через двое рук, которые ближе к подполью. И вот эта дуреха сама попала и меня выдала сохранявшейся у нее фотокарточкой, которую я посылаю тебе на память.

    В подполье готовили в основном людей для переброски через линию фронта в Россию, но таковая задерживалась по различным причинам: то не было немецкого обмундирования, то оружия, то транспорта, то менялся пароль, а то не было точных сведений по связи. А через две ночи Яша видит во сне Машу как в тумане и слышит явственно ее голос: прощай, друг! Прощай, друг! Прощай!

    На следующий день стало известно, что немцы в спешном порядке предшествующей ночью из централки вывезли на нескольких автомашинах-душегубках очень много узников, в том числе Марию и капитана. Остался один звук - прощай!

    Перед вызовом Яша успел показать капитану фотокарточку и спросил, которая из них Маша Трифонова? - Капитан сразу узнал ее - это была подруга Марии Трифоновой - Клявишна, а чем капитан не знал, но было уже поздно: капитана срочно вызвали и отправили безвозвратно, видимо на тех же машинах-душегубках.

    ======

    Ночные отборы становились все чаще и чаще и вошли как бы в систему и им не удивлялись оставшиеся в живых узники, но в эту ночь отбор был из рук вон выходящий; немцы переполошили все тюрьму: был слышен крик, визг, плач, рыдания и несомненно, видимо, были сопротивления, били палками, хотя и редкие, но были выстрелы.

    На утро проверку проводили узруки нервозно и все бегом, быстрее и это не могло не передаться на заключенных. Из камеры туберкулезников взяли в эту ночь одного капитана. Яша был исключительно подавленным и многое вспоминал: почему подруга Марии решила называться именем Марии, может быть она думала, что попадет сразу в руки гестапо.

    Две дочки не выходили из памяти у Яши, но как же их увидеть через эти козырьки, которые загораживают все окна тюрьмы и никакой зрительной связи с внешним миром нет. А мать! Мать наверно уже состарилась из-за таких переживаний?! А как брат Савелий? А как сестра Феня? - все волновали Яшу и не одну передачу он не съедал один: всегда большую часть раздавал товарищам по камере.

    Слабость от истощения и от болезни туберкулеза легких нас основательно ограничивали в действии по сравнению с мыслями: мы с Яшей несколько раз намечали планы освобождения из тюрьмы и все казалось очень просто: во время проверки, ночью втолкнуть старшего узрука и дежурного в камеру, обезоружить, раздеть их, а нам переодеться в их одежду, забрать у них ключи ото всех камер и выпустить всех узников на волю, самим продолжать освобождать корпус за корпусом и снять с вышек всех автоматчиков, пароль которых видимо знал только начальник тюрьмы или его заместитель-дежурный, а где их найти мы не знали, а масса будет давить лавиной и всех перестреляют из автоматов ни за нюх табаку. На этом наши фантастические планы рушились и оставались пустым бредом голодного ума.

    За время нахождения в камере Т.Б.Ц. я стал собирать листочки из-под порошков и на них стал записывать, что считал необходимым для памяти, а во время вывода заключенных на прогулку, я лишал себя этого удовольствия и приготовленные записи в свертках трубочками прятал в отверстия ножек железных кроватей, а иногда я выходил на прогулку, просил Яшу, чтобы он остался в камере и спрятал так же мои записи в трубчатые пустоты ножек кроватей. Так у нас за время кратковременного пребывания вместе в камере Т.Б.С. сложилась дружба с Яшей, которого обвиняли в предательстве в к\л "Саласпильс", а я убедился в обратном, по различным обстоятельствам: он знал не только русский, но и латышский язык, я это давало ему возможность обмениваться мнениями с обслуживающим персоналом и узруками и получать нам и многим узникам информацию о продвижении советских войск - а это было дороже хлеба, и поскольку он прятал мои рукописи и знал о тех, которые прятал я, он не доносил немцам, а иначе и моя и его голова были бы снесены с плеч и в-третьих: в камере Т.Б.Ц. много было высказываний и со стороны латышей не лестных, а вернее резко обвиняющих фашистов за их грубость, насилие, предательства, избиения и расстрелы невинных людей - доносов не было и наконец ничего дополнительного питания Яша не получал. Кроме палочных ударов, как и все. О том, где хранились мои рукописи, Яша знал - это подтверждается прилагаемым фотоснимком, в момент изъятия рукописей из трубчатых ножек кроватей в камере туберкулезников центральной тюрьмы города Риги. Рукописи были изъяты комиссией по расследованию немецких злодеяний, о чем было сообщено моей маме и возвращены мне, для опубликования, по заявлению Яши Трифонова.

    В централке.

    Вновь пополненье в тюрьму прибывает

    Горем убитых людей

    Серая молча их всех поглощает

    Пастью огромной своей

    Вместе с другими пригнали и Яшу

    В камеру серой тюрьмы

    Он непечален и твердо шагает

    К цели, где нет в жизни тьмы

    В камере встретили Яшу с презреньем

    Люди познавшие тьму

    Пущены сразу в ход были насмешки

    Про семью, любовь, про жену.

    Долгое время с женой не видавшись

    Яша разбитым вдруг стал

    Сердце забилося чаще и с болью

    Мстить буду ей он сказал

    Встретив ее он у бани тюремной,

    - Мужем, сказал. не зови!

    - с кем изменила мне в жизни как другу,

    - Тем поцелуй береги!

    Улыбка застыла у женщины сразу

    Уста говорить не могли

    Она поклонилась покорно и низко

    И слезы из глаз потекли.

    Затем сообщает как близкому другу

    про все похожденья свои

    что те же предатели жизнь загубили

    Загнали в тюрьму от семьи.

    Остались две дочки одни со старушкой

    И часто приходят к тюрьме

    Быть может я их и тебя не увижу

    Люби их, расти в память мне.

    А позже он ночью во сне слышит голос:

    Прощай, друг! Прощай, друг! прощай!

    Затем узнает, что ее уже нету.

    остался один звук прощай!

    Он вспомнил как встретил ее еще юной

    Счастливою жизнью с ней жил

    Встречала она всегда ласково, нежно

    И с нею детей он нажил.

    От боли у Яши вся грудь разрывалась

    Он только лишь мог произнесть

    Прощай, дорогая подруга, на веки

    Я свет буду в жизни всем несть.

    За время нахождения в камере Т.Б.Ц. в неделю раз, а иногда и два нас выводили на прогулку; в одну из таких прогулок я увидел в окно полуподвальной камеры девушку с ярко голубыми глазами, а в следующий раз я сорвал несколько голубеньких цветочков подобие незабудок и заранее написал краткую записку и вместе с цветами бросил ей в окно. К следующей прогулке она выбросила мне ответ, в котором сообщала что ее задержали как партизанку, а за связь с ней грозит расстрел: Будьте осторожны! С каждой последующей прогулкой мы с Олей обменивались записками и мне очень хотелось сделать для нее что-то особенно приятное и жизнеутверждающее, и я ей написал:

    Голубые цветы.

    Вспомни, Оля, цветы голубые

    Нашу первую встречу весной,

    Когда в камере мрачной, подвальной

    Ты в тоске изнывала душой.

    Окружали тебя незнакомки

    Разных взглядов на жизнь и на мир

    Среди них ты была всем чужая

    Разговор их тебе был не мил.

    Я увидел твой взор и прочел в нем

    Все страданья груди молодой

    Подал руку как близкому другу

    Чтоб хоть чуть озарить разум твой!

    Что я в жертву тебе нес ты знаешь

    Не об этом хочу говорить,

    А о том, чтоб ты чувства крепила,

    Чтоб достойное дело творить!

    Пусть тебя не страшат ложь, насмешки,

    развращенность людей и обман

    Все могуществом знаний поборишь

    Тебе дар свой особенный дан.

    Но трудись, дорогая, с надеждой

    Верь душою в призванье свое

    Вскроют двери, ты выйдешь на волю

    Вспомнишь чувственно имя мое.

    Встретишь друга в саду наслаждений

    Среди яблонь и вишен и слив

    Поцелуи, объятья без счету

    Каждый будет в то время счастлив!

    Вскоре меня вызвали из камеры Т.Б.Ц. и запрятали в камеры смертников, в которой все стены от пола до потолка были исписаны редкими по смыслу записями: Прощайте, товарищи, отправляют на расстрел! Кого на виселицу, кого на тот свет! Одним словом сплошная трагедия, конец множества жизней! А я написал назло всем врагам и на укрепление мужества слабым товарищам: Уезжаю в Москву! - на поверхности косяка между рамами, т.к. писать больше негде и тут же, только не хватило места:

    Централка рижская

    Ты местом близкая,

    А мне с тобой совсем не по пути!

    25 января 1981 г. Н. Сизов.

    Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6




    © 1999 Виталий Лазаренко
    При поддержке www.gay.ru