Аттрибуты настоящего защитника Родинки
Галерея Истории Органы Форум Об авторе


Откровения
  • За решеткой 
  • Горилла 
  • Чечня I 
  • Чечня II 
  • Мечтания 
  • Берегись! 
  • Пупс
  • Ежик

    Путешествия
  • Рязань
  • Казахстан
  • Челябинск 
  • Кустанай 

    Письма
  • Огурцы 
  • Конский 
  • Медвежонок 
  • Черная вдова 
  • Святочное 
  • Пудреница 
  • Баня
  • Воровки
  • Три дня
  • Минет
  • Подарок
  • Опущенный

    Солдатская правда
  • Правда-матка
  • Концлагерь 
  • О нас, о них 
  • Спать 

    Занятное
  • Анус 
  • Сперма 
  • Порно 
  • Гиганты 
  • Гиганты II
  • Гиганты III 

    Лычевлэнд
  • Лычевлэнд 
  • Параллели
  • Противники 
  • Ампоссибль
  • Коста-Рика 
  • Мальвина! 

    Гости
  • Поляки 
  • Gambling 
  • Leather 
  • Солдатская баня 
  • Геям 
  • Дёрнутый 
  • Воины Духа 
  • Три цыгана 
  • Алкоголик 
  • Натурал?
  • Полковник 
  • Носорог 
  • Колобокотанк 
  • Минька 
  • Игра 
  • Открытия 
  • Впервые 
  • 17 причин 
  • Урок 
  • ВВ-1 
  • ВВ-2 
  • ВВ-3 
  • Египед 
  • My Spartacus 
  • Spartacus II 
  • Spartacus III 
  • Spartacus IV 
  • Spartacus V 
  • Spartacus VI 
  • Spartacus VII 
  • Spartacus VIII 
  • Spartacus IX 
  • Spartacus X 
  • Spartacus XI 
  • Гимн 
  • Фамилии 
  • Ящерица 
  • Могутин 
  • Дорога 
  • Враги 
  • Встречи 
  • Онанист 
  • Пушинки 
  • Love story 
  • Что лучше?
  • Страх
  • Бардак
  • Инвалид
  • Гонки
  • Насилие
  • Листовка
  • Ах
  • Су'ки

    В НАЧАЛО




  • ОДИН ИЗ МНОГИХ


    5.Концентрационные лагери

     На вторые сутки совместно с другими узниками нас загнали в закрытую автомашину, подобие душегубки и повезли в неизвестном направлении; везли на большой скорости и привезли снова в концентрационный лагерь "Саласпильс". Те же бараки, трехъярусные нары, вонючие одеяла и перины - остатки от евреев - полное отвращение - блохи сразу осыпали как рой.

    Через несколько дней я встретил старых знакомых по камере Т.Б.Ц. Подника Петерса, Гричавиуса Яниса и других, поздоровались, как родные братья, давно не видевшие друг друга. Они рассказали мне о том, что из тюрьмы вывезли почти что всех, а которые остались в тюрьме очень волнуются за свою жизнь, да и что-то будет с нами, только факт остается фактом, ежедневно роют ямы вокруг к/л "Саласпильс" и по ночам расстреливают тех, кто рыл у этих же ям и тут же падают убитые в ямы. Немцы спешат: шел 1944 год.

    На следующий день из всех бараков был произведен отбор персонально по фамилии каждого и тут же заключенных грузили в автомашины закрытого типа и сразу увозили под усиленной охраной немцев автоматчиков с собаками на поводке в неизвестном направлении. О побеге думать было бесполезно, когда привезли нас в порт, то автомашины поставили к трапам так, что открытый задний борт автомашины ложился прямо на трап, а по сторонам сплошной стеной стояли немцы с автоматами в руках, так что и в данный момент побег был бы бессмысленным; тем не менее мысль о побеге все время сверлила мозги многих узников, в том числе и меня.

    Корабль стоял у причала, внешне смотреть очень большой и когда поднялись на палубу, то сразу был виден огромный красный крест прямо на палубе, для чего это намалевано - неизвестно, может быть для того, чтобы не бомбили этот корабль, но кто из летчиков ночью увидит красный крест! Охранники подгоняли нас очень быстро, шнель! шнель! и рассматривать, что-то еще на палубе времени не было. Цепочкой один за другим бежали прямо в трюмы из которых, видно было только выгрузили уголь, а может быть кое-что другое, после чего запах оставался неприятный и полно черной пыли. Сколько автомашин пригнали с заключенными, никто из узников не считал, но в трюмы набили столько людей, что не только лечь, но даже сесть было невозможно. Ни хлеба, ни воды узникам в трюмы не дали, не дали и на второй день. И на третий день не дали.

    По пути следования в Балтийском море корабль останавливался несколько раз в открытом море, то якобы для заделки пробоин, которые появились в результате торпедирования, то якобы для вылавливания прыгавших в воду заключенных, которые под видом естественной необходимости с разрешения часовых поднимались на палубу, т.к. в следствии шторма и сильной качки многих тошнило и швыряло людей из одной стороны темных трюмов в другую, и ни стоять на одном месте было невозможно и силы совершенно покидали людей.

    Духота и угольная пыль в трюмах вызывали нестерпимую жажду и горечь во рту у заключенных, многие из которых готовы были выброситься в море, но увы после трех бросившихся узников с борта корабля, выпускать на палубу прекратили, после чего отчаяние еще более усилилось. Качка так измотала людей, к тому же обессиливших от голода и жажды, что многие из них совершенно обессилили и уже не владели самими собой и из без конца бросало, как мертвых из одной стороны огромных темных трюмов в другую сторону и мы думали, что этому мучению не будет ни конца ни края и как нам казалось корабль вели очень медленно, поэтому так сильно ощущалась качка и корабль был больше подвержен разрушительной бомбежке и торпедированию, но к нашему счастью на четвертые сутки море утихло, качка прекратилась и корабль причалил почти к берегу. От корабля узников стали переправлять на лодках, но не доводили до берега метров 100, а это расстояние узники шли пешком по золотистому песку, просвечиваемому сквозь воду солнцем.

    Берег был отлогим и нам казалось, что нас высадили на пляж, точно такой же, как Рижское взморье. Когда все вышли на берег, а умерших в пути из трюмов корабля вынесли и положили тут же на песчаный берег, то стало видно, что здесь не до загара и на курорт непохоже. Всех выстроили колоннами, проверили численность живых и мертвых и нам разрешили устраиваться на песке - кто как может, но за зону, огражденную колючей проволокой не уходить, иначе часовые пристрелят. Все ясно: как мы были узниками фашистских застенков, так ими и остаемся.

    Августовское солнце пригревало хорошо, особенно на песке, но голодным и изможденным в длительном пути людям, подышавшим на свежем пляжном воздухе еще сильнее стал ощущаться голод и жажда, хотя многие уже напились морской воды при переходе от корабля до берега, которая очень быстро дала о себе знать в пустых желудках узников. День клонился к ночи, солнце зашло за горизонт и стало прохладно, и вдруг подул с моря холодный ветер, узники стали ежиться и собираться в группы, чтобы ощущать прикосновение друг друга и согреваться. Но "голодной куме одно на уме" как раньше говорили. Все было тихо и вдруг поднялся переполох, как будто налетел ураган, в чем дело? - все бросились туда, откуда доносились крики и тут я увидел Петерса Подника и Яниса Гричавиуса и других латышей, с которым содержался в камере Т.Б.Ц. в рижской центральной тюрьме у фашистов; им еженедельно приносили родственники передачи, они всего не съедали и на всякий случай сушили сухари; насушили по мешку сухарей весом килограмм по 15-18 и вот у них-то голодные товарищи вначале попросили, но т.к. они им не дали, то было решено забрать у них сухари и разделить на всех по тюремным законам; но тут же появились надзиратели с палками и стали избивать всех подряд, в том числе и обладателей сухарей, а когда разобрались в чем дело, то в защиту личной собственности стали избивать палками тех, кто пытался забрать сухари. На этом неудачная попытка "национализации" сухарей кончилась. Прошла первая и вторая ночь, узникам никакой еды не давали и когда дадут никто не знал. Прошло трое суток, днями пригревало солнце, а ночи были очень холодные; голод усиливался и некоторые уже не шевелились - умерли от голода и полного истощения. Но на сухари никто не хотел смотреть, хотя их обладатели теперь жевали открыто и как видно с аппетитом, а на ночь сухари в мешках клали под головы или под бока. На четвертые сутки прозвучали голоса: стройся! - всех кто встал в колонны просчитали, отвели в сторону и приказали всем раздеться догола, а всю одежду, обувь и мешки оставить на песке; затем шагом марш! некоторые было схватились за личные вещи, но получив внушительные удары палками по голове - все бросили. Здесь Вам не коммунизм, где охраняется личная собственность, а "национализм", где люди-рабы и все должны быть голыми! Из колонны превращали узников в цепочку и в проходной просматривали каждого с двух сторон, у кого на шее был крест или медальон срывали чуть ли не с головой, а у кого не было хотя бы одной ноги или руки, или глаза или были другие дефекты, тех возвращали на пляж дополнительно "загорать" на песке до особого решения фюрера, так и объявляли узникам.

    Всех пропущенных через описанный фильтр узников в проходной концентрационного лагеря - к/л "Штутгоф" направляли в душевую под холодный душ, после которого выдали каждому узнику по одному полосатому костюму из древесной ткани, ленточки с номерами, вензеля с буквой R - русский, с буквой P - полякам, а с шестиконечной звездой - евреям, которых сразу отделили в особый барак, куда пригоняли ежедневно мужчин-евреев, а затем их угоняли в крематорий. По мере того как узники одевались, их группами направляли в бараки независимо от национальности, возраста и вероисповедания; здесь бог один - фюрер, смотри на его портрет и молись!

    Новое утро - т.е. девятые сутки начались с раздачи кофе из древесных пережженных опилок и древесного хлеба по буханке на 10 человек или по 100 грамм на одного узника; хлеб делили сами между собой ровными частями по сто грамм, тем не менее не проходило дня без обиды и без ссоры из-за горбушек, которые забирали себе наиболее сильные из группы, но потом дело упорядочили и стали распределять хлеб по жребию, кому какая доля достанется. Затем стали выгонять из бараков на улицу на построение и проверку. снова подсчеты, а тем, которые не отдали честь немецкому офицеру давали вначале крепкие пощечины и зуботычины, а затем пускали в ход резиновые палки. После длительной проверки, мордобитий, зуботычин и стоянки под дождем и на ветру, пронизывающим до костей, узников выводили колоннами от каждого барака на площадь в центре лагеря, где устроены были три виселицы-эшафота, а затем со связанными руками за спиной каждого подводили трех узников. Прочитывали приказ начальника лагеря обергаутштумбфюрера, в котором было указано, что такие-то заключенные: Дьяконов, Тимофеев и Дмитриев совершили побег из к/л "Штутгоф" 28 августа 1944 года, за это приказано: подвесить каждого за руки, вывернутые за спиной на 24 часа, а если побег повторят, то предать смерти через повешение. В назидание всем заключенным для всеобщего обозрения, трех узников изнывающих от нестерпимой боли подтягивали при помощи лебедок все выше и выше к перекладине. Долго еще стояли на площади заключенные колоннами, обращенные лицом к повешенным, а когда была подана команда, - по баракам! - ноги подкашивались и идти не могли; настолько было тяжело на сердце, что выразить было в словах невозможно, казалось из каждого вытянули жилы также, как из трех повешенных. Вечером снова на построение и проверку, а как выходить, так получать удары, оплеухи и зуботычины. На следующий день снова построение и проверка, мордобития, оскорбления, издевательства и унижения. Никаких названий узникам не было слышно, кроме как "русская свинья" и только при серьезном вызове по присвоенному номеру; поэтому каждый заключенный обязан был помнить свой номер лучше чем свою фамилию или имя; а если не ответил на вызов по присвоенному номеру, то быть тебе полуживому, а может быть забьют до смерти и очень часто многих забивали. Итак изо дня в день в напряженном состоянии и нервозности. А когда отправляли на работу, то было так, что на работе забивали насмерть и были не рады тому, что рождены на свет. Применялся Сизифов труд - преднамеренное изматывание сил узников - путем переноски камней с одного места на другое или на гору и с горы и все быстрее! быстрее! бегом! шнель! шнель!.

    Или заставляли рыть траншеи глубиной в рост человека в каменистом грунте или скальной породы, где часто происходили обвалы, т.к. никаких креплений не делали даже в глинистом грунте и в плавуне, где подпирала вода и достигала уровня выше коленных суставов. Такой подневольный бесцельный рабский труд узников не только изматывал, но доводил до умопомрачения, а ежедневные избиения без всякой причины и необходимости приводили людей не только к унижению их человеческого достоинства, но к сумасшествию и сильному озлоблению. Голодный паек, состоящий из ста грамм древесного хлеба довоенной выпечки и черпак баланды из накошенной немытой травы настолько ослабляли людей, что даже те, которые ранее были крепкими, поскольку им предавали в тюрьме передачки - ослабли и еле-еле ходили.

    Все это узников вынуждало не выходить на работу, многие из которых не только не могли стоять без посторонней помощи, а даже не могли подниматься. Наступало время, когда немцы становились еще более озлобленными и резиновые палки обрушивали на узников безо всякой причины и надобности. Чтобы не попадаться на глаза немцам и их пособникам-мордобоям-полякам, я вместе с товарищем по лагерю Плескачем Ильей Ивановичем стали прятаться вначале за бараками, а потом под бараками. И залезали так далеко, что даже самим обратно вылезти было очень трудно. Так скрывающихся от работы как мы становилось все больше и немцы стали называть нас саботажниками, а за этот саботаж нам грозили виселицей и расстрелом. В концентрационном лагере "Штаутгоф" нас заключенных было очень много, мой номер был - 283475 и скрываться стало невозможно и ходить на работу, что на верную смерть, все равно убьют палками по голове капы.

    Ох уж эти капы! Прислужники фашистов из польского отребья. Один из узников говорил - еще имел надежду - если останусь жив и вернусь домой, то первым словом скажу своей жене: смени свое имя - Капа - на любое имя! Она, конечно, удивится - почему, милый, ты так любил меня называть - Капа, Капочка, Капитолина, а теперь после долгой разлуки вдруг ты не можешь слышать этого имени-слова??

    Об этом очень трудно рассказывать и без слов и без рыданий не обойдешься. Ты помнишь, милая, каким я был крепким и жизнерадостным, а теперь во мне все убито и это все "капа", это все заслуги его перед фашистами. Он бил меня резиновыми палками по голове и по плечам, по спине и по ребрам и за медленный подъем камней на гору и за медленный бег с горы, для того, чтобы взять новый камень и нести на гору.

    Я дошел до отчаяния и стал прятаться за бараки, а потом под бараки, куда собакам и то трудно было подлезать. Наконец, они меня вытащили, но зато здорово погрызли кости моих ног, а потом в комендатуре к/л "Штутгоф" мне "всыпали" 25 ударов резиновыми палками с двух сторон; после этого мне было невозможно ни сесть, ни лечь, ни повернуться ночью между товарищами на полу, а стонать нельзя: я всех разбужу, а им завтра надо идти на работку, иначе их также как меня доведут до отчаяния. Такая травля собаками, которые находили меня и других, где угодно и рвали зубами не только одежду, но кожу, которой были обтянуты мои кости, наподобие скелета (мой рост - 172 см, а вес довели до 38 кг) и чуть ли не ежедневные избиения резиновыми палками доводили меня до сумасшествия и до полного отчаяния.

    Голод и ежедневные надругательства, оскорбления и унижения; многочасовые проверки и построения под открытым небом на холодном ветру, пронизывающим до самых костей, так как полосатые костюмы из древесной ткани не прилегали к телу, дополняли все наше отчаяние; в результате невыносимых условий, некоторые узники рискнули бежать и очень быстро оказались на виселице.

    =========

    Спустя несколько дней и глубоковоспринятых ужасов добавилось еще одно тяжелое фашистское преступление: всех инвалидов, безногих, безруких, безглазых и им подобных, пригнанных с нами вместе на корабле из к/л "Саласпильс" и задержанных на песке до особого распоряжения фюрера, отправили живыми в крематорий, а тех, которые умерли в пути и за прошедшие дни на месте, отвезли и сожгли в траншеях.

    Я это время с тяжелым осадком на сердце и скрываясь от преследователей, загоняющих на работу, я зашел в вашраум соседнего барака и увидел Бориса Дмитриевича Любовского! Не веря своим глазам, я успел приложить палец к губам и этим предупредив его восклицание: Коля!

    Мы с ним обнялись и очень кратко обменялись словами. Он не верит своим глазам, что увидел меня живым, поскольку он видел меня, когда после трехразового предсмертного приступа (припадка) и я уже не мог один ходить, меня вывели под руки двое в камеру смертников и так считали, что я погиб, а он оставался в камере №9 Центральной тюрьмы в Риге Латвийской республики у фашистов, где мы вместе объявляли голодовку, где потом болели сыпным тифом при t = + 40С, а теперь я вдруг вижу Бориса! Ощупал я его, нет, не представление, не галлюцинация! Еще раз обнялись и пробили слезы у меня и у него. Как же не заплакать от радости, когда только вчера сожгли в крематории живыми, таких как он, оставленных на песке и целую неделю валялись без хлеба и воды, а с момента отправки из к/л "Саласпильс" прошло уже двенадцать дней. С Борисом мы стали иногда встречаться на очень короткое время и мне становилось от встреч с им легче и веселее.

    От безвыходного положения умирать или накладывать на себя руки я не хотел, мне хотелось жить и бороться. Мозг у меня еще работал, мне шел 33-й год от роду. У меня остался сын 3-х лет, мать, которая наверняка, плачет обо мне и это я чувствовал, а когда она не плакала мне было легче. Я стал думать, что мне предпринять: побег из к/л "Штутгоф" невозможен - проверено! По границам к/л протянута колючая проволока в 8 рядов в одном ограждении, а через три метра другое ограждение в десять рядов, высотой 3 и 3,5 метра, через которую пропущен электрический ток, а на расстоянии 1,5 километра охрана с собаками волчьей породы, которые никакой приманки не берут, к тому же с трех сторон вода на необъятном расстоянии, выходит, что к/л "Штутгоф" на какой-то косе или на полуострове, говорят недалеко от Данцига. И все-таки некоторые "одиночки" рисковали по незнанию реальной действительности, в результате чего то одного, то другого снимали с проволоки, превратившихся в угольный труп - сгорели! а некоторых повесили для всеобщего обозрения: смотрите, "господа узники" - эта участь ждет каждого, кто вздумает бежать из этого "рая", т.к. места хватит для всех в местном крематории, хотя он очень перегружен, в особенности тогда, когда пригоняли целыми эшелонами евреев и сжигали в крематории; в т.ч. красивых девушек, после их использования в доме терпимости для эсэсовцев и СД. Из числа пригнанных евреек отбирали самых привлекательных в загоне-отделении к/л рядом с мужским, предварительно приказывали им раздеться догола, а у многих, у кого были драгоценности, снимали и складывали в ящики, а золотые зубы выдирали клещами. После этого еще раз просматривали, включая половые органы под видом не больны ли венерическим заболеваниями, а если находили у них драгоценности, то извлекали и еще били палками. Отобранных красавиц вели под душ, а всех остальных в крематорий.

    Радость встречи с Борисом омрачалась невыносимыми условиями существования в к/л "Штутгоф". На его вопрос: "Коля, как ты сюда попал?" - я вынужден был приложить палец к губам и он меня понял: во-первых я из другого барака и к тому же в вашрауме были еще люди из их барака; во-вторых, я зашел к ним в вашраум для того, чтобы спрятаться от полицаев, сгонявших узников на работы и что я весь избит палками и вся спина у меня синяя в шрамах с кровоподтеками пробитыми до костей, а когда я поднял полосатый пиджак, то Борис был поражен, но облегчить меня от боли он ничем не мог, так как сам был на нелегальном положении из-за протеза.

    Я же в свою очередь не менее его был удивлен, когда увидел его и все хотел спросить его, а как же он-то прошел через проходную и такую проверку без ноги, ведь всех безногих, которых пригнали с нами вместе сожгли в крематории? Так удалось каким-то чудом, что и самому не верится! Я был очень рад увидеть Бориса живым - я его любил!

    Шли дни за днями очень тяжело: Борис иногда подавал мне через окно с другой стороны барака по целой красной миске баланды, которую я тут же у окна проглатывал, а точнее выпивал через край миски, но и здесь мне приходилось несколько раз получать оплеухи и пощечин от полицаев за то, что я из окна получал и тут же выпивал баланду, а это меня сдерживало подходить как нищему к окну и ждать, когда Борис подаст мне миску и мысль о том, а вдруг ему поддадут за это палками.

    За это время я подружился со многими товарищами по неволе в к/л "Штутгоф", кроме Ильи Ивановича Плескача повстречал Борисова Андрея Андреевича, который помог мне занять место на нарах, где значительно лучше чем на голом полу. Поляки, большинство которых ходили на работу, иногда приносили морковь, а некоторые делились со мной.

    Однажды был такой случай, из соседнего барака к нам в барак забежал средних лет еврей и стал предлагать морковку в обмен на хлеб, но т.к. пайку хлеба - сто грамм - большинство съедали полностью утром, то очень долго еврей не мог найти клиента, желающего дать ему хлеб в обмен на морковку; вдруг вбегает другой еврей и со словами, обращенными к первому еврею, а вот ты где! - стал приставать к нему, дай морковку! Но так как первый наотрез отказался дать второму, то второй быстро сбегал и сообщил от этом блоковому немцу, а немец приказал положить на табуретку каждого еврея, зажать им головы и ноги и дать по 25 ударов резиновыми палками. Евреи не выдержали, обмарались и обмочились, и с трудом их отвели в барак, из которого они пришли, а на следующий день они скончались и морковка осталась несъеденной. Предательство получило возмездие на земле, а их души вряд ли попадут в рай, лучший, чем был в к/л "Штутгоф".

    Однажды утром только что отправили несколько колонн узников на работу за ограждения к/л "Шуттгоф", мне удалось выйти из подполья и услышать слова: становись!

    - Куда - неизвестно, говорят на транспорт - хоть в омут или к черту на рога, лишь бы отсюда исчезнуть, а там будет видно, может быть по дороге удастся бежать. И вдруг шагом марш! А я не в строю: момент и я в шеренге колонны, товарищи такие же как я - "лодыри", а по-немецки - саботажники, т.е. те узники, которые не только не хотели работать, но и не могли.

    В колонне потеснились, передвижка прошла моментально и один человек оказался лишним. Колонну остановили и снова пересчет - все оказалось точно, но кто влез в колонну дознаваться не стали, видимо спешили на отправку.

    - "Шнель!", "Шнель!", Быстрее! Быстрее!

    К товарным вагонам, загнали в вагоны и двери на замок. Стоим час, другой, третий, в вагонах и только слышим: "Шнель!", "Шнель!".

    Догадываемся: нашу сотню загнали в два вагона по пятьдесят человек в каждый, значит гонят еще и загоняют в вагоны таких же узников. Думать нет сил: ни хлеба, ни воды, ни воздуха, ни лежать, ни сидеть нельзя - мест нет, стоим вплотную друг к другу, вагоны-то двухосные, закрыты наглухо.

    Темной ночью эшелон отправили в неизвестном нам направлении; едем сутки, вторые - ни пить, ни есть не дают, на стук в двери не отвечают. Узники уже начали вырезать в полу вагона отверстие, для того, чтобы бежать при подъемах в горы или при торможении поезда, но такой возможности в течении пяти суток не оказалось, и вот мы в новом месте: концентрационный лагерь "Бухенвальд".

    Опять "Шнель! Шнель!" А у нас ноги не разгибаются и не можем выйти из вагонов: ноги онемели, сами ослабли от голода и длительного пути в скорченном состоянии друг на друге и стоя без сна и без воды; в горле все пересохло и головная боль валила людей с ног на пол. Наконец, при помощи дубинок выгнали из вагонов всех, а нескольких умерших в пути пришлось тащить волоком. Построили в колонну по длине равную эшелону, в котором привезли, свыше сорока вагонов. Мороз злился и ветер яростно свистел и завывал, как будто не рады нашему приезду, а мы думали приехали в "рай" по сравнению с концлагерем "Штутгоф".

    Долго гнали нашу колонну и вдруг остановились, снова стали всех пересчитывать. Окрики, толчки, избиения полураздетых и голодных продолжались дольше шести часов, и снова и снова пересчеты, проверка, потом стало известно, что пропал один человек, а он оказался у забора уже занесенный снегом. Наконец загнали в открытый двор и всем приказали раздеться, голых опять держали около четырех часов. Команду возвестили дубинки, сверкающие как молнии по головам и по голым спинам. Четверо откормленных СД молотили дубинками до усталости своих рук, а узники, кажется, не чувствовали. Продержав на морозном ветру более десяти часов - всех загоняли под ледяной душ, хочешь мойся, хочешь пей. Душ был рассчитан на 70-80 человек одновременного вмещения людей, а нас было свыше двух тысяч. Это подталкивало не только охранников, но и заключенных торопиться, да к тому же палки с визгом обхватывали голые спины и головы узников и до душа и после душа. Барак был чист - все окна и двери открыты, ветер со злостью врывался и проносился, как будто никого не хотел пускать.

    Трехъярусные нары, после промывки их под сильной струей воды из брандспойтов, покрывались льдом. Первых, кому "посчастливилось" принять ледяной душ, загнали на покрытые льдом нары, еще в проветриваемый барак. Нары были трехъярусные с клетками на два человека каждая, а загоняли в них по четыре человека - одного головой к стене, а другого головой к проходу и так третьего и четвертого, так как иначе весь эшелон свыше двух тысяч не разместится. Для этого снова применили метод сближения всех наций и народов, которые обязаны понимать немецкий язык и новый порядок с первого удара палкой. Окна оставались долго открытыми и ветер как по заказу продолжал свистеть в такт новому порядку.

    Заключенные, подгоняемые палками, уплотнялись в каждую конуру по 4 человека, вместо двух по норме. на промороженные нары, провентилируемые ветром, голые узники, прижавшись друг к другу своими костями, стали оттаивать обледеневшие нары и согреваться сами и даже засыпать от усталости, голода и избиений.

    Когда был последний узник уложен на ледяную "постель", окна и двери закрыли и водворилась тишина, как будто перед грозой, как иногда бывает в природе. Вдруг открываются двери с одного конца барака и входят один за другим в белых халатах и белых колпаках-шапочках, как подобает быть врачам, а некоторые из них в фуражках офицеров СС - четыре группы по четыре человека и каждая группа идет по проходу и "обслуживает" только одну сторону узников (по середине барака устроены такие же трехъярусные нары, с такими же клетками как для зверей, расположенные на две противоположные стороны). Как только вошли "врачи" в барак, сразу приступили к выполнению возложенных на них обязанностей. Поскольку я лежал головой к проходу на втором ярусе, то мне все было видно. Врачи, не приближаясь близко к лежащим на нарах узникам, вводили яд с иглы из шприца во что попало узникам, последние после укола больше не дышали и не шевелились, а врачи продолжали уколы кому в руку, или в плечо, или в шею, кому в ногу. Очередь наступила моя - "врачи" приближались к нашей клетке, которая была пятой по ряду от конца барака. Мысль напряженно работала - все забыто, и голод, и холод, и даже то, что я голый. Бежать я не могу - некуда и ноги не бегут, все стерты в кровь, ведь нас гнали пять суток голодных, ни хлеба, ни воды не давали и уже в концлагере "Бухенвальд" кажется прошла вечность, язык присох во рту, но я обязан действовать, а как?? "Врачи" уже подходят к нашей клетке и вдруг у меня прилив сил: "Доктор, я хочу жить!" - "Марш отсюда!" - сказано по-русски, затем мне вслед несколько слов грубо по-немецки, но мне уже безразлично, что он говорил "врачам" группы.

    Я после слов: "Марш отсюда!" не слезал с нар, а будто летел с ледяной постели и выскочил голый из барака смерти на улицу. Куда бежать?? Смотрю влево, горят трупы в траншеях, облитых видимо горючей смесью, смотрю прямо перед собой - крематорий дымит и чадит, позади барак смерти, из которого только что выбежал. Остается одна дверь направо, точно такой же на вид барак, может быть и в нем смерть?? Но раздумывать голому на морозе неудобно, да и подозрительно для часовых, но их как будто не интересует голый человек во время вьюги и такого мороза, а меня это вынуждает открыть дверь в другую пасть смерти. Открываю дверь в барак и вижу живых людей, копошащихся как муравьи при тусклом свете, кричу: "Друзья, спрячьте!"

    - "Русский, откуда ты??"

    - "Из Москвы."

    - "Не шути! Полезай под нары."

    И так я стал подальше от смерти, хотя нахожусь в пыли и среди насекомых: вшей и блох, и тараканов всех мастей, и рыжих и черных. Надо терпеть. Другого выхода нет. Я стал успокаиваться, но дрожь всего организма меня не покидала то ли от того, что я голый и намерзся, то ли от переживаний. Когда я шевельнул челюстями, у меня во рту заскрипели насекомые; отплевываться, думаю, нельзя, услышат товарищи, а это нехорошо, могут сказать, какой неблагодарный! Но насекомые лезут и лезут, грызут по всему телу, вернее скелету. Терпи! - говорю себе, иначе выдашь себя и товарищей, а вдруг меня уже ищут?? От усталости и переживаний, от голода и слабости я заснул.

    Миновал отбой, время двадцать четыре часа, двери закрыты, слышу: "Русский, вылезай!"

    Не верится мне, что я жив и вот сейчас встречусь с живыми людьми, хотя я не имею никаких прав на существование в этом бараке: я не числюсь в списках, ни пайки хлеба, ни черпака баланды мне не дают, но надежды не теряю. Прикрывая левой рукой грешное тело, кости, обтянутые кожей, правой рукой принимаю от товарищей штаны, рубашку, и даже пиджак. Хочется плакать, но слез нет, отвечать на сотни вопросов стараюсь как могу: как я оказался голый? Где мое белье? Сколько дней не ел? Не пил? Кто меня раздел, где моя обувь? Не провокатор ли? не подсадная ли утка? У каждого свое мнение, свои домыслы, свои вопросы и вот на них, на все, наступило время ответить, да так, чтобы не возвратили меня в барак смерти, потому что среди узников было очень много предателей, фашистских лазутчиков.

    ==========

    Заключенных в концлагере "Бухенвальд" было очень много; у меня был номер 167283, но этому номеру принадлежал я пока был жив, а если бы меня сожгли в крематории или в траншее, то за этим же номером был бы другой, третий, и т.д. до тех пор, пока пригоняли бы узников в концлагерь "Бухенвальд", который был расположен вблизи г. Веймара в Германии. Но и мне этот номер дали после того, который умер добровольно, без принуждения, только мученической смертью от голода и истощения организма, к тому же страдавшего туберкулезом легких, между которыми положили и меня, после побега из барка смерти.

    Я был рад и этому, потому что я сам был болен туберкулезом легких, и эти узники считались доходягами, так как доходили близко к естественной смерти, которые все время лежали в самом далеком углу барака и никто их не беспокоил ничем, на работу не выгоняли и даже не ставили на ежедневную двухразовую проверку и построение. Так и считался угол больных, куда немцы и то заглядывали очень редко.

    Вначале я считал, что мне повезло, только долго не давали мне пайки хлеба, зато старшой - Михаил из Москвы - ежедневно давал черпак баланды из зелени, которую он разливал узникам в одной половине барака, но хлеба он выкроить не мог, так как каждую буханку древесного хлеба, выпеченного до начала войны - это подтверждалось клеймом форм на хлебе, где был указан год выпечки - весом в один килограмм выдавали на десять человек, а эти последние разрезали буханки сами и выдавали каждому по жребию с тем чтобы не было обиды и нареканий: кому-то больше, кому-то меньше, а кому-то горбушки, так как была борьба за горбушки очень серьезная и доходило до драки.

    Зловония от сжигаемых трупов в траншеях и крематориях концлагеря "Бухенвальд", мне думалось, что достигают до жителей г. Веймара, особенно, когда дул ветер в их сторону, а это было нередко, особенно тогда, когда после каждого эшелона, пригнанных узников за одну ночь превращали в трупы, которые на следующий день сжигали в траншеях и крематориях, так как один крематорий не успевал поглощать и превращать в золу такой массы уничтоженных людей.

    Но никто из Веймара не приходил и не спрашивал, почему и отчего несет ветер такой гарью, перегорелого человеческого мяса и костей: их это не касалось, им от этого не было ни больно до тех пор, пока кого-то не взяли и не увезли гестаповцы СС или им подобные в неизвестном направлении так же как нас.

    На следующий день мы с одним товарищем вышли посмотреть, что случилось с людьми, которым накануне сделали уколы, успокаивающие смерть, а их просто выдергивали с нар крюками, как ледяные глыбы и тут же бросали в автомашины, увозили и сбрасывали в траншеи, а часть в крематории. Работали заключенные напряженно, с них лил пот, хотя был мороз с ветром при наружной температуре минус 25 Цельсия. Слова "Шнель!", "Шнель!" повторялись ежеминутно и палки применялись тоже, в которых не было необходимости, так как работали узники на совесть. Потом я стал наблюдать ежедневно повторяющиеся процессы прибытия эшелонами и исчезновение узников в бараке смерти, а вместе с ними исчезали и бригады узников, работающие до пота по выдергиванию из клеток мертвых, погрузке их на автомашины и выбрасыванию в траншеи.

    Как потом было установлено, такие бригады по уничтожению мертвецов были следом уничтожены сами, другими узниками, а роль немцев сводилась к тому, чтобы сделать уколы с ядом вымытым узникам и покричать: "Шнель! Шнель!". Таким образом установить сколько было уничтожено заключенных становилось невозможно, так как последние следы, как считали немцы, казалось, были запорошены снегом и задуты метелью.

    Но велся учет и записи в книгах и в уме некоторых остававшихся в живых, а много ли узников фашистских концлагерей остались в живых??

    Нескончаемый поток эшелонов прибывать в концлагерь "Бухенвальд" продолжался. Откуда? Из каких концлагерей? Узнать было невозможно и показывать свой нос было нельзя. Состав нашего барака считался на положении больных, а часть даже туберкулезных, в том числе и я, отправляли в крематорий только тех, кто "добровольно" умрет, вроде того, что не хочет жить, надоело в этом "раю", вот и решил переселиться в ад, где вечный пламень огня и скрежет зубов.

    В бараке, считавшимся на больничном положении, были немцы, арестованные с того времени, когда приходили фашисты к власти, в большинстве своем с высшим образованием, молчаливые и угрюмые, французы с момента вступления немецкой армии во Францию и тоже в большей части с высшим образованием, говорливые, недостаточно серьезные и невыдержанные в отношении сорвать первую зеленую травку и съесть; были и бельгийцы, итальянцы, поляки и многие другие и немного русских как для прослойки. Все говорили тихо, спорили или дрались мало, поэтому голоса русских выделялись чаще и были слышны при разговорах, особенно после двадцати четырех часов, т.е. после отбоя, когда сообщали сводки информбюро Советского союза; слушали все с большим вниманием. Знали они русский язык или нет, но улыбки на лицах узников появлялись, как будто луч Солнца пробегал по их лицам. К русским относились уважительно все, но поделиться продуктами из передач, которые им присылали родные через красный крест, мало кто хотел, а те, которые делились с русскими, то не больше 1/10 части получаемых продуктов и это было особым даром, который тут же фиксировался фотокорреспондентами на пленку для международного красного креста с тем, чтобы люди во внешнем мире видели как живут узники в концлагере "Бухенвальд". Русским из того, чем делились французы, перепадало очень мало, а вернее из одной десятой доли одна десятая часть, так как делились они в основном между своими, то есть между теми, которые сами получали передачи, а русским, говорили, что Сталин запретил передавать передачи через красный крест. Под страхом смерти никто не смел дотронуться или украсть хотя бы часть продуктов из посылок-передач, так как в назидание всем двоих румын тут же немцы пристрелили за то, что они вдвоем за одну ночь украли и съели хлеб весом около пятисот граммов и две картошины из посылки одного узника немца. Личная собственность охранялась сверхзаконом.

    Выдаваемый ежедневно паек, 100 граммов древесного хлеба и черпак баланды около 600 граммов, считался узаконенной нормой, зато вода не ограничивалась, но пили ее немногие, так как соли совершенно не выдавали. Тем не менее некоторые узники пухли, наливаясь водянкой, и умирали от истощения, и их быстро относили в крематорий с тем, чтобы не соблазняли своей полнотой, а то могли бы вырезать мягкие места (ягодицы, ляжки) и съесть в сыром виде, что и делали в лагерях военнопленных в Риге. На место умерших тут же приводили других доходяг их других бараков, некоторые из них остались искалеченными в живых после американской бомбежки подземных заводов автоматического оружия с высоты 10000-12000 метров, что очень удивляла такая точность бомбометания - только от этой бомбежки разрушены были не заводы, а восемь бараков с заключенными в них узниками в составе около двадцати тысяч человек, которые в большей части погибли и тут же были отнесены в крематорий и траншеи, где мирно догорели. Зато немцам это дало основание говорить, что Тельман - руководитель компартии Германии - погиб во время бомбежки этих бараков, хотя на самом деле это не так. Очевидцы, которые находились вместе с Тельманом до бомбежки, говорили, что Тельмана изъяли от них за две недели до бомбежки этих бараков и больше они его не видели, а так как все бригады узников, которые обслуживали крематории, были уничтожены, то и сказать, кроме них, никто ничего не мог. Жизнь в бараке больных становилась все напряженнее и нервознее: немцы - и СС и СД - вбегали и выбегали, как ужаленные и это передавалось всем узникам, даже тем, которые лежали как пласты и не могли поднимать головы. Возникали невольно вопросы: почему привозимых людей целыми эшелонами моют, делают им уколы и сжигают в траншеях и крематориях, а здесь рядом в бараках содержат доходяг, которые еле-еле передвигают ноги??? Кормят, поят, хотя и скудный паек, но дают. Ответы напрашиваются сами- собой - в бараках собран цвет Европы: профессора, академики, инженеры, учителя и т.п., которым разрешено поддерживать письменную связь с родными и знакомыми и этим выдать своих близких, сочувствующих узникам и невольно становящихся противниками фашистов; связь с внешним миром заключенных внушает родным и знакомым, что их родственники живы и это дает основание думать и говорить, что не следует верить антифашистской пропаганде и сообщениям о том, что фашисты уничтожают тысячи и десятки тысяч людей, вот, мол, ваши родные находятся в заключении по 4-5 лет и живы, никто их не уничтожает; и особо важное место занимает в этом вопросе, что все эти доходяги не поднимутся на борьбу или на восстание рабов, так как они аполитичны и запрятали их в концентрационный лагерь "Бухенвальд" за простой отказ от работы или простое неповиновение властям, а в нужный момент их могут призвать для оказания помощи Новой Германии в случае победы фашистов на территории всей Европы, как высококвалифицированных специалистов. Вот поэтому от них не добьешься ответа ни на один вопрос и кто он коммунист или фашист?

    Он в лучшем случае спросит, а вы кто? И если ему дадут дополнительно черпак баланды, он будет молиться богу за фашистов, как за родную мать.

    ==========

    Наступала весна 1945 года, все чаще стало освещать и согревать своими миролюбивыми лучами Солнце; на припеке появились первые зеленые лепестки травы и одуванчиков, и некоторые из узников, особенно французы и румыны, крадучись, стали срывать зеленую травку и съедать немытую. Вслед за этим увлечением появилась дизентерия, вонь в бараках. Заставили открыть окна и двери, появился сквозняк, а затем массовое заболевание истощенных людей брюшным тифом и гриппом. Трупы, трупы, не успевают выносить. Просыпаюсь утром, прижимаюсь к соседу, а он рядом лежит холодный. Больно и жалко до слез, сжимается сердце, но вынужден и обязан сказать старшему о том, что в клетке №89-й труп и рядом тоже. Фронтовое кольцо сжималось и это вселяло надежду о скором освобождении, но бесноватое появление в бараке гестаповцев СС или СД со свастикой на рукавах ошеломляло окриками и нервозностью, казалось, что вся время фашисты готовят нам смерть; и слухи и разговоры немцев-узников, что фашисты все могут сделать: и взорвать бараки и сжечь, облив горючей смесью, как мертвецов в траншеях, и могут просто из автоматов перестрелять всех до единого. Многие стали по ночам не спать, а вместе с ними стали только дремать и остальные. Страх внезапной смерти охватывал все сильнее и сильнее всех заключенных. Тем более не хотелось так глупо без борьбы и даже безоружным умирать перед концом войны.

    Мама! Где ты, знаешь ли ты, что я как в огне? Температура чувствую не ниже +40С, голова разламывается от напряженных мыслей, а каждую ночь автоматные очереди снимали с проволоки отважных беглецов из немецкого "рая" и каждым днем приводили с собаками проскользнувших за ограждения или бежавших с работы. Но уже не вешали - не успевали, зато расстреливали у траншей с горящими трупами на виду у многих узников или загоняли живьем в крематорий.

    Шестого апреля 1945 года прозвучал голос: "Выходите все, кто может ходить!"

    Для чего? Зачем? Всех охватила тревога, у кого ничего нет, вышли быстро, а те, у которых были посылки и дополнительная одежда, кроме лагерной, засуетились и некоторые остались в бараках, не успели встать в колонну. Колонны одну за другой погнали очень быстро, в каком направлении и куда никто не знал, только падать или отставать было нельзя: на глазах у всех одного, потом второго, упавших в пути и не успевших подняться, пристрелили, даже помогать поддерживать товарищам не разрешили. Гнали всю ночь, ноги стертые в кровь деревянными колодками, ныли от усталости и изнеможения. Многие к концу пути упали и больше не поднялись, их всех продырявили из автоматов и сбросили в кюветы и так ни одного упавшего не оставляли лежать не пристреленным.

    Посадка узников после длительного пути в товарные вагоны типа "Пульмановских" без крыши проводилась ускоренно: "Шнель! Шнель!"

    Быстро! Быстро! Не обошлось без ударов дубинками. упавших не поднимали и они оставались лежать на земле у вагонов, пока не отправили эшелон. Не заметить было нельзя, что и в одном тупике, и во втором, тоже стояли эшелоны и шла усиленная погрузка узников в вагоны, но стрельбы не было.

    Эшелон быстро тронулся, а те, которые хотели перекреститься, не могли: настолько плотно набили, что люди стояли так плотно друг к другу, что даже одной руки поднять было невозможно. На каждом конце и по средине вагонов сидели выше бортов немцы в касках с автоматами в руках и всю дорогу, пока шел эшелон, то один, то другой жевали бутерброды, а у узников выделялась слюна голода. Ни воды, ни хлеба, ни в дорогу пешим строем, ни в вагонах, узникам не дали. Некоторые узники еще себя и других пытались уверять: вот доставят на место и сразу накормят или дадут по буханке хлеба. Но гнали эшелон безостановочно, хотя и на небольшой скорости, шесть суток, но ни хлеба, ни воды не давали и нам казалось, что проехали всю Европу и пора приблизиться к Азии. Но это не так, эшелон остановили в городе Цейтсе, между двумя такими же эшелонами с заключенными и с такими же автоматчиками на бортах вагонов. И вдруг налетели самолеты и стали бомбить. От вагона, к которому был прицеплен наш вагон, отлетел большой осколок бортовой доски и так крепко ударил меня по затылку, что мне показалось, что пробило мне голову. Но когда я поднял с трудом руку и провел по затылку, крови не оказалось. Это меня ободрило, но в это же время самолеты с бреющего полета стали обстреливать эшелоны, в том числе и наш. Пули летели как молнии мимо моего носа и затылка, чуть-чуть и продырявят голову, у меня мелькнула мысль: отклонять голову то назад, то наперед, как будто чувствуя, где летят очереди пуль с самолетов, а их, как я предполагал, около тысячи в минуту. Может быть это помогло мне: пули меня миновали, продырявили лишь воротник пиджака и пальто, но ни шею, ни голову, не задели. Но когда я посмотрел на товарищей по вагону, то увидел, что многие из них были побиты пулями, а их кровь обливала меня ручьями. Товарищи, из которых текла так кровь, повалились к бортам, а немецкие охранники тоже приняли на себя поток пуль и кто как склонился, так и истекал кровью. Раздумывать мне было некогда. Надо бежать! Но как бежать из такого вагона, у которого борта выше человеческого роста - около двух метров, да и спрыгнуть с него очень трудно, хорошо, если не поломаешь ноги. Но надо рисковать! Я забыл о том, что ноги стерты колодками до крови и что я голоден и все пересохло в горле, перелез через борт вагона и упал между вагонами на землю, где валялась масса узников в различных позах и видах. Лежать здесь, думаю, нельзя - раздавят, а то и пристрелят, я полез под вагон для того чтобы передохнуть от волнения и подумать о дальнейшем пути. Долго думать и отдыхать, думаю, нельзя, здесь не курорт, надо двигаться. Пролез ползком под вагонами несколько путей и я избрал вагон, у которого были цельно литые колеса, а между ними подобие площадки, вот я на нее и забрался, как в бытность Мустафы. Здесь почувствовав себя в полной безопасности, я наметил план дальнейшего продвижения по пути самосохранения в надежде, что если я останусь жив, то я еще смогу принести пользу нашим людям, матери и родным, а когда поезд тронется, я почувствую и при подъеме в гору сползу между путями на шпалы или при остановке поезда сойду в открытом поле.

    Но мечты мои остались не осуществленными: поезд, под вагоном которого я находился, продолжал стоять, как стоял, зато я выспался от души, забыв про все треволнения, как на мягкой постели и не почувствовал жесткости холодного и грязного металла. Солнце уже все озаряло вокруг и все пути, на которых вчера стояли поезда с ранеными и убитыми узниками, все валявшиеся были подобраны и увезены в неизвестном направлении. Вдруг налетели самолеты и стали бомбить пути и вагоны, и тут у меня блеснула мысль, а что в этом вагоне? Ведь он запломбирован, может быть в нем снаряды или мины, или взрывчатка? Немедленно надо покидать это убежище. Спасибо за одну ночь.

    Не успел я переползти пяти путей, как раздался огромной силы взрыв, а этого вагона, под которым я ночевал, как не бывало. Только огромный столб дыма, пепла, пыли и щепок; разлетались и соседние с ним вагоны в щепки, так я подумал, заботилась обо мне мать и защищала от смерти.

    Подняться во весь рост, чтобы перейти все пути к лесу, как я наметил, было нельзя: свистели и звякали пули о рельсы и железнодорожный балластный гравий. Это меня вынуждало ползти с остановками между путями. Мне казалось, что стреляют в меня, но к моему счастью не попадают. Когда я дополз до края железнодорожной насыпи, то, не мешкая, скатился под откос в канаву, где была ледянящая вода, которая меня крепко охладила, отчего я даже задрожал и подумал, как бы у меня не возобновился бухенвальдский тиф или грипп, потому, что я был слаб от голодного истощения. Подняться было нельзя, так как свист пуль и звяканье их о гравий насыпи были усиленными, и тут я понял, что стрельба идет не в меня, а видимо в противоположную сторону, где я и находился, но где же противник? На противоположной стороне не было видно.

    Пока я прозябал в ледяной воде, ко мне подошли санитары в белых халатах, проверили пульс, положили меня на носилки и понесли, видимо приняли меня за раненого, так как я был весь облит кровью товарищей еще в вагоне. Как я понял из их разговора несли меня в бункер. Это меня очень взволновало и я подумал, что из бункера немцев живым не уйдешь или вряд ли удастся. На мое счастье снова налетели самолеты и стали бомбить. Санитары, видя, что самолеты стали снова бомбить, а с некоторых самолетов стали обстреливать с бреющего полета, аккуратно поставили носилки, на которых лежал я, на землю возле кювета, а сами побежали в бункер. Бункер был расположен на расстоянии от меня около трехсот метров, под высокой насыпью железнодорожных путей и видимо был довольно вместительным, судя по тому что вслед за санитарами въехала одна за другой две автомашины с красным крестом, возможно везли раненных. Когда санитары ушли, мне пришла в голову мысль уползти в лес. Превозмогая слабость и боль в ногах, ползу в лес и вижу - лежат на носилках раненные немецкие солдаты, а один из них, похожий на грузина, спрашивает у меня на ломанном русском языке с грузинским акцентом: "Где мы?" - потом: "Дай пить!" Я сам семь суток не пил и у меня нет ничего. Тогда он показал свою фляжку в опрокинутом виде в знак того, что в ней ничего нет.

    Дольше говорить с раненным немецким солдатом грузинского происхождения не было ни сил, ни времени: мне надо было ползти дальше в лес, чтобы меня снова не подобрали санитары и не отнесли бы в бункер, на это у них были все основания: вся моя одежда была облита кровью моих товарищей, узников концлагеря "Бухенвальд" во время бомбежки и обстрела с американских самолетов, когда мы были еще в пульмановских вагонах на станции города Цейтс в Германии. Ползти мне было очень трудно по частому мелколесью, заросшему между больших деревьев, покрывающемуся весенней зеленью. К сожалению, сколько я не смотрел, не увидел ни одного липового побега или куста, с которых я очень хотел порвать и поесть почки. И вот после того, как я прополз вглубь леса метров сто, решил подняться и идти во весь рост. Но ноги мои подсеклись, когда я увидел немцев по плечи в траншеях, вооруженных до зубов, обвешанных гранатами и автоматами. Мне пришлось свой путь изменить и пойти в сторону, на просвет леса, параллельно траншеям и окопам, в которых всюду были немцы - солдаты и офицеры, но никто из них у меня ничего не спросил и не задержал. Меня это удивило и даже обрадовало, может они думают что я ищу грибы? Но мне не до грибов! Наступила ночь и мне надо где-то уснуть. Я очень устал от истощения и переживаний и ноги мои, стертые до крови, еле-еле передвигались. Дойдя до края леса, подальше от бункера, я увидел разбитую железнодорожную будку недалеко от железнодорожного моста, видимо, пытались бомбить мост, а попали в железнодорожную будку. Вот, думаю, самое подходящее место для ночлега и от пуль защищен бетоном. Оглядевшись вокруг - ни одной души не видно и я зашел в железнодорожную будку через свободное окно, так как дверной проем был обрушен; сел на камни спиной к сохранившейся стене и тут же задремал.

    Не прошло и часу, слышу разговор немцев, которые приближались к железнодорожной будке, и, увидев меня, окровавленного и изможденного, они выразили свое отвращение - это отразилось на их лицах. Я не понимал о чем они говорили между собой, но когда сказали и не один раз: "Шнель! Шнель! Раус!" - и к тому же оба офицера достали наганы, думаю, продырявят насквозь, надо подниматься. Мои доводы, что я ранен и облит кровью, не помогли и вынужден был идти по дороге в сопровождении двух офицеров немецкой армии опять ближе к бункеру. Так прошли мы метров двести, навстречу идет офицер и заговорил с сопровождающими меня двумя офицерами, так они говорили минут пять и понял я одно только слово "Бухенвальд", очевидно определили они по номеру, пришитому у меня на одежде, а может по крови, которой я был облит. После переговоров вместо того, чтобы вести меня к бункеру, меня отправили с повстречавшимся офицером в концлагерь, который был расположен на возвышенной окраине города Цейтса. Шли очень полого в гору, ноги мои, стертые колодками до крови, идти не могли и я их еще больше стирал и вызывалась острая боль, дополненная слабостью от голода. Во рту и горле все пересохло.

    Наконец мы пришли к концлагерю, офицер заговорил с комендантом лагеря, как видно для того, чтобы меня оставить, а вернее передать как узника "Бухенвальда". но услышал в ответ: "Алес капут, алес капут" - и тут же фрау, как видно жена коменданта, перебиравшая какое-то тряпье, тоже затараторила: "Алес капут, алес капут". Ну, думаю, значит всех уничтожили. Может быть не будут марать руки из-за меня, одного человека, враг-то вроде небольшой. Но на отпуск меня ничего похожего не было и вновь последовала команда: "Шнель!"

    Во всем городе не было видно ни одного огонька, хотя времени было уже около двенадцати часов ночи - война! Теперь немцы почувствовали, что такое война! И снова в путь по темным улицам через весь город, а не идти нельзя: пристрелит! Моих слов немецкий офицер не понимает или не хочет понимать, и как только я останавливаюсь от слабости, голода и от боли стертых ног, тут же следует: "Шнель! Шнель!"

    Говорю: "Отпусти меня, никто не узнает, ведь мы одни, расписки за меня никому не давал, а если спросят, скажешь: пристрелил." Но не тут-то было, знай твердит свое: "Шенль! Шнель!" - и ни одного слова в ответ, может потому что молодой, или так односторонне воспитаны, чтобы в живых не оставлять.

    Как мне показалось, шли мы очень долго и офицер терпеливо шел за мной с автоматом в руках наготове. Я в уме удивлялся, неужели он думает, что я могу убежать от автомата, когда я еле-еле передвигаю ноги, но он видимо не верил.

    Пришли мы к большому зданию, и только когда вошли во внутрь здания я понял, что пришли в городское полицейское управление: масса располневших, как мясников, полицейских, обвешанных автоматами, противогазами и гранатами.

    После того как офицер передал меня на съедение этим бегемотам-полицейским, а сам ушел, я ответил им, откуда я родом - из Москвы. Полицейские с подозрением переглянулись и посмотрели на меня. Здесь один из них постарше в годах сказал, что он был в Москве в плену в 1915 году.

    Я спросил: "А били вас русские?"

    - "О, никогда! Кормили нормально и мы работали честно."

    А когда я попросил у них хотя маленький кусок хлеба, то ни у одного не оказалось ни одного куска, нет оказалось даже и воды - разбомбили американцы! Обидно и горько мне было смотреть на таких упитанных и в то же время беспомощных, что нет у них даже глотка воды. Я не мог им не поверить потому, что тот седовласый, который был в плену в Москве в прошлую войну, показал мне в знак уверения свои подсумки, в которых было полно русских гранат и лимонок. Для чего это? Я спрашивать не стал и так все ясно! Скорее бы отправили куда-нибудь, я так устал! Я так давно не видел маму!

    Долго ждать мне не пришлось и один из полицейских предложил пойти за ним, так как в коридорах было так темно, что чуть-чуть были видны огоньки под потолком каких-то малюсеньких лампочек, а второй полицейский следовал за мной вплотную. Прошли мы несколько коридоров, лестничных маршей и площадок, поднимались кверху и опустились вниз, как мне показалось, чуть ли не в подземелье. Ряд железных двойных дверей, как в тюрьме, одну из которых полицейский открыл и втолкнул меня в камеру. В камере было совершенно темно и только когда полицейские двери закрыли, я услышал мужские голоса: "Кто ты? Откуда?" и т.д. и т.п. Обменялись мнениями и краткой информацией. Я спросил у заключенных: "Друзья, нет ли у вас глотка воды?" Они добродушно все хором ответили: "Бери сколько хочешь, в бачке" Вот тут-то я стал утолять жажду, мне хотелось выпить весь бачок, а в нем было литров 15-20. И сколько я не пил, мне все хотелось пить. Хорошо, что не было света, мне было не так стыдно, что я такой ненасытный. Да, а как мне не быть таким ненасытным, сгорающим от жажды, когда я уже семь суток не ел, не пил. Наутро наш подъем был оповещен первыми снарядами, пролетавшими, казалось, у каждого из нас над головой, потом затишье и мы познакомились поближе. Молодые крепкие ребята в возрасте около тридцати лет каждому - все пятеро из Польши, бежали из-под пуль фашистов во время расстрела; точнее, эшелон, на котором их везли из концлагеря "Бухенвальд", остановили на станции город Цейтс, и пока была бомбежка, их держали под прицельным огнем, потом эшелон отправили, завезли за город, выгрузили, построили в колонну, довели до опушки леса строем, и потом из пулеметов и автоматов всех перестреляли, а им удалось упасть в кусты, так как они были в заднем ряду и наступала темнота, а затем уползли в лес. Все остальные узники были очень слабые и конечно ни о каком побеге думать не могли и пали смертью безвинных мучеников от фашистских пуль. Но когда эти молодые ребята хотели умыться, то воды в бачке не оказалось ни капли, они были удивлены и спросили: "Русский, неужели ты всю воду выпил?"

    - "Да, друзья, я не мог сдержаться, так как я семь суток не ел, не пил и до сих пор жажда и готов еще выпить такой бачок воды, но, увы, ее нет, и дадут ли?"

    Стали стучать в дверь, но никакого ответа не было. Ни есть, ни пить нам не давали, через некоторое время снова полетели огненные снаряды и с такой силой, что пробивали насквозь стены трех и пятиэтажных домов и летели дальше. Небольшое окошечко с железной решеткой нам позволяло наблюдать за полетом снарядов, но для этого ребята как акробаты, становились друг на друга и только верхний мог видеть это зрелище. Через некоторое время мы снова принимались стучать в дверь кулаками и ногами, но ответа не было. Снаряды все чаще, как по расписанию, летели в нашу сторону и здание стало содрогаться от попадающих в него снарядов, окошко стало озаряться пламенем горящей крыши. Это нас еще более насторожило и сильно обеспокоило. Мы попытались выломать решетку в окне, но это было не под силу, настолько она была массивна и концы ее стержней заделаны в стены так глубоко со всех четырех сторон, что никакого намека на смещение не достигали. Дверь тоже металлическая и никакие удары и давление на нее не влияют; мы еще больше забеспокоились: горит крыша над нами, а может и перекрытие сгораемое, тогда мы здесь погибнем в огне без борьбы с врагами за жизнь. Высота от пола до потолка выше четырех метров, и у нас нет ничего, что можно было подставить и проверить перекрытие, решетку перепилить нечем, что тут делать? Давайте подумаем! Прежде всего не бросаться в панику, а если откроют двери и выведут нас за ворота тюрьмы, то сразу бегите в разные стороны, кто как может, только не гуртом, не все вместе, а врассыпную, а если будут стрелять из автоматов, то больше одного не убьют при таком рассыпном беге, а если гуртом, то убьют всех зараз.

    Больше полякам разъяснять необходимости не было - ребята смекалистые. И снова мы стали стучать в дверь изо всех сил так, что казалось было слышно не только во всем здании, но и за его стенами на улице, но ответа не было и не было. Огонь на крыше потушили, бомбежку и обстрел кажется прекратили, стало вдруг тихо, а у нас будто кошки на сердце скребут, что-то с нами будет? Ответ напрашивался сам собою: в лучшем случае выведут из тюрьмы и расстреляют, как чумных собак, где вздумают. Часам к шестнадцати загремели ключами и открыли двери: "Выходи!" Впереди два автоматчика и сзади два автоматчика, молодые со свастикой и черепами на рукавах - все наготове: только нажать курок и очередь за очередью пули продырявят любого узника насквозь. Вывели нас за ворота тюрьмы молча, и пошли по улице в сторону окраины города и вдруг налетели самолеты и стали бомбить. Полетели сверху от домов камни, стекла и осколки бомб, а другие самолеты стали обстреливать с бреющего полета. Наши "телохранители"-смертники побежали первыми под арку в ворота, на нас что-то закричали, а узники кто куда, и когда я оглянулся, то их уже и след простыл. Поднялась стрельба впустую. Я в свою очередь зашел в следующие ворота под арку, а затем дальше во двор, смотрю железобетонная яма, в которую сбрасывают мусор, люк открыт, а так как думать некогда, нет времени, я опустил ноги в люк и плюхнулся на навоз, не измеряя глубины.

    Теперь, думаю, меня отсюда так просто не возьмешь, тем более, что как будто никто не видел, когда я поуспокоился - в неизвестную глубину и клоаку кому захочется лезть - это не железнодорожная будка, откуда меня пригнали к бункеру два немецких офицера. В глубокой яме на навозе я согрелся и заснул, да так крепко, что не мог проснуться до самого утра и спал до той поры, когда услышал детские голоса: "Американ! Американ!"

    Зато, когда я проснулся, то почувствовал, как и в каком множестве меня облепили различные насекомые, кусали меня, пили и сосали мою кровь - последние остатки, зато навоз подогревал меня за счет естественного горения и я остался благодарен за приют перед выходом на волю после стольких переживаний и абсолютного голода в течении восьми суток. Выход из навозной ямы был для меня необыкновенным торжеством, хотелось от радости плакать, ликовать и веселиться. День был солнечный, деревья и кусты одевались в зеленый, как праздничный наряд, дети прыгали и резвились, а я еле-еле переставлял ноги, передвигаясь и держась у стен домов: голова кружилась, ноги от слабости подламывались, по всему телу ползали насекомые и грызли мое тело и кости, и сколько я их не стряхивал, они как будто вылезали из тела и никогда я не ощущал такого кровопролития и жжения по всей поверхности тела, а вернее кожи, которой были обтянуты кости, как скелета. Именно кожи, так как тела как такового не было, а были кости, обтянутые кожей, сухой и просвечиваемой, как пергамент.

    Ни одна немка не дала мне ни одного глотка воды: "Американ, алес капут! Американ, алес капут!" Пришлось двигаться дальше и только в польском лагере мне дали пить и хлеба со сливочным маслом и посоветовали кушать понемногу, а то можно умереть теперь после победы. Это было четырнадцатого апреля 1945 года в городе Цейсте в Германии.

    25 января 1981 г. Н. Сизов.

    Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6




    © 1999 Виталий Лазаренко
    При поддержке www.gay.ru