Аттрибуты настоящего защитника Родинки
Галерея Истории Органы Форум Об авторе


Откровения
  • За решеткой 
  • Горилла 
  • Чечня I 
  • Чечня II 
  • Мечтания 
  • Берегись! 
  • Пупс
  • Ежик

    Путешествия
  • Рязань
  • Казахстан
  • Челябинск 
  • Кустанай 

    Письма
  • Огурцы 
  • Конский 
  • Медвежонок 
  • Черная вдова 
  • Святочное 
  • Пудреница 
  • Баня
  • Воровки
  • Три дня
  • Минет
  • Подарок
  • Опущенный

    Солдатская правда
  • Правда-матка
  • Концлагерь 
  • О нас, о них 
  • Спать 

    Занятное
  • Анус 
  • Сперма 
  • Порно 
  • Гиганты 
  • Гиганты II
  • Гиганты III 

    Лычевлэнд
  • Лычевлэнд 
  • Параллели
  • Противники 
  • Ампоссибль
  • Коста-Рика 
  • Мальвина! 

    Гости
  • Поляки 
  • Gambling 
  • Leather 
  • Солдатская баня 
  • Геям 
  • Дёрнутый 
  • Воины Духа 
  • Три цыгана 
  • Алкоголик 
  • Натурал?
  • Полковник 
  • Носорог 
  • Колобокотанк 
  • Минька 
  • Игра 
  • Открытия 
  • Впервые 
  • 17 причин 
  • Урок 
  • ВВ-1 
  • ВВ-2 
  • ВВ-3 
  • Египед 
  • My Spartacus 
  • Spartacus II 
  • Spartacus III 
  • Spartacus IV 
  • Spartacus V 
  • Spartacus VI 
  • Spartacus VII 
  • Spartacus VIII 
  • Spartacus IX 
  • Spartacus X 
  • Spartacus XI 
  • Гимн 
  • Фамилии 
  • Ящерица 
  • Могутин 
  • Дорога 
  • Враги 
  • Встречи 
  • Онанист 
  • Пушинки 
  • Love story 
  • Что лучше?
  • Страх
  • Бардак
  • Инвалид
  • Гонки
  • Насилие
  • Листовка
  • Ах
  • Су'ки

    В НАЧАЛО




  • КОГДА МЕШАЮТ СПАТЬ

    (Натуралы о геях)

    Станислав Мазур

    Предисловие Зензеля к рассказу

     Автор этого рассказа - Станислав Мазур - ни в коем случае не является геем, он проживает (проживал) во Пскове и работает (работал) врачом онкогинекологом, что естественно вызывает уважение без иронии - тем кто к нему обращается не до шуток, а спасти их может только он - когда может.

    Текст взят из журнала союза графоманов "Золотой Век", которых теперь нет никого - ни века, ни журнала, ни союза графоманов.

    В силу этого обстоятельства связаться с автором нам не удалось никаким способом и текст публикуется без его согласия и ведома. Впрочем он того стоит - чтобы быть опубликованным и читаемым, на наш страх и риск, независимо от воли давшего ему бытие автора.

    Разумеется если автор каким-то чудом отыщется и потребует немедленно убрать его рассказ с гей-сайта, то мы не будем дожидаться солидного удара его пудовой гирей по нашей несильной башке и уберем эту публикацию. Заранее приносим извинения автору что постараемся немедленным исполнением его требования лишить его такого роскошного удовольствия.


    Голоса за дверью рвались натянутой струной и неожиданно гасли. Тишина между этими паузами казалось такой желанной, что когда они возникали вновь, то замершее сердце начинало затравленно трепетать, переходя в тревожное негодование, а под конец, уверовав в невозможность что-либо изменить, снова подало в бездну усталого равнодушия. В тот же бездонный колодец вместе с сердцем падали осклизлые внутренности, и можно было представить, как они трутся, смешиваются, липнут друг к другу, словно свежие куриные потроха в тесной миске. После всего этого Димку Сабитова начинало по-настоящему тошнить; чтобы унять тошноту, он заходился лающим истеричным кашлем.

    Его мучила жгучая злоба, но в ее приступах он с ненавистью к себе обнаруживал лишь ни с чем несравнимый животный ужас, парализовавший его волю, сознание. Иногда от напряжения и усталости на него наваливалась тяжелая, с массой никчемных сновидений полудрема. А когда она проходило, то ее незавершенность выливалось в щемящую где-то за грудиной пустоту. Пустота раздвигала ее по мере приближения голосов, и все начиналось заново.

    Он пытался считать про себя, то вслух, четко выговаривая цифры, представляя их светящимися очертаниями, но уже но втором десятке сбивался, ловил себя но мысли, что невольно прислушивается к голосам, а потому следующий счет начинал почти обреченно, без какой-либо надежды но успех.

    "Да что же это они том? С ума все посходили, что ли?" - с напускной беспечностью, полушепотом, проговорил он, и сам устыдился фальши, проскользнувшей в словах.

    Нужно было встать. Он осторожно высунул руку, но скорее не ею, а всем замершим в тепле телом, почувствовал пронзительный холод, цепко охвативший предплечье, волнами скатывающийся к кончиком пальцев. Он дал остынуть руке полностью, а затем неспешо, бережно положил ее вновь под одеяло, словно убедился в верности до этого ему не совсем ясного предположения.

    Замерзшая рука терпеливо, точно губка, впитывало сконцентрированное тепло, и Димке было приятно легкое горячее покалывание, отзывающееся в каждой клеточке. Он так увлекся, что на какой-то миг тревога напрочь исчезло. Его захватило незнакомое ощущение новизны собственного тела, сильного и вместе с тем беспомощного перед мимолетной невесомостью уюта и блаженства. Потом без всякого перехода он лениво смял одеяло, осторожно, стараясь не коснуться ногами пола, встал но холодные стоптанные тапки. Он одел мойку, трико и подошел к двери.

    Около двери Димка замер - ему показалось, что голоса смолкли, но только заслышав их, он решительно отворил ее. Прямо перед собой он никого не увидел. Опять навалилось жуткая, оглушительная тишина, что сродни душераздирающему крику. Гигантские цифры 420 напротив - съехали назад. Димке стало досадно - раньше он этого не замечал. Он задумался, бесцельно казнил домашнее насекомое на стене, еще раз придирчиво прислушался, а затем с размаху, словно не сдерживая инерции пройденного пути, вывалился в коридор.

    Он не стал прикрывать дверь за собой, а только положил на дверную ручку обе руки и перенес на них тяжесть всего тела. Перед Димкой, прислонившись спиной к косяку, полусидел чернявый парень в такой же под цвет волос кожанке. Голова его болталась на груди, а длинные волосы скрывали лицо и терялись где-то в приподнятом вороте куртки. Парень никак не отреагировал на Димкино появление:

    Димка же не смог удержать невольной улыбки: таким забавным показался ему этот паренек, чем-то похожий на нахохлившегося, обиженного воробушка.

    Рядом с пареньком он увидел большие разбитые ботинки. Шнурки их, завязанные небрежно, змейками вились в комьях подсыхающей грязи. Ботинки в нетерпении зашевелились - Димка поднял глаза. Чуть левее от него стоял высокий худой юнец. Он медленно расстегивал мокрую холщовую куртку, и пальцы юнца работали мягко, без усилий. В его искрящихся от света рыжих волосах замер длинный, как тоннель, пустой коридор, по домашнему знакомый, от того напомнивший Димке школьный коридор детства.

    Он попытался успокоиться, но интуитивно понял, что Рыжий, расстегивая ветровку, уже предопределил ход дальнейших событий. Эта случайная догадка была абсурдна и на какой-то миг поразила его. Он даже отчаянно мотнул головой, чтобы прогнать наваждение, но ему это не удалось. Димка смотрел в глаза Рыжего и не видел их. Они слились в одну узкую щель, готовые неожиданно раскрыться и испепелить. От неудобной позы у Димки заныла поясница, но он боялся хоть как-то изменить ее, чтобы самому не нарушить сложившегося в эти минуты неопределенного равновесия. Он понимал, что повод может быть самым ничтожным, и с ужасом наслаждался таящими на глазах мгновениями.

    Рыжий застегнул все пуговицы и в растерянности теребил последнюю. Его рот чуть приоткрылся, как бы в недоумении от собственной нерешительности, губы скривились в брезгливой гримасе. Димка понял, что проделывает вслед за Рыжим то же самое. Это было нелепо, но Димка подчинялся весело, с охотой.

    "Я дурачок, я дурачок," - насмешливо неслось со всех сторон. - "Отстаньте," - сурово, но доброжелательно увещевал их Димка. И вдруг он с бешеной скоростью понял, что сейчас, вот именно сейчас все решится, надо только что-то сказать, но попасть точно в яблочко, попасть раз и навсегда.

    Он, по-видимому, не сразу услышал беспокойное сопение и беспорядочную возню под ногами, но мог поклясться, что услышал ее раньше Рыжего. Рыжий находился все в том же ступоре, и безумная улыбка, как предсмертная маска, растекалась по его лицу.

    "Неужели ничего нельзя сделать, неужели нельзя?! Господи, ну хоть что-нибудь, хоть самую малость, пока не поздно."

    Димка не выдержал и сглотнул липкую вязь, скопившуюся за это время во рту. И тут же ноги его ослабели, а в пахах мыльными пузырями выступил едкий пот.

    Рыжий с удивлением посмотрел вниз, на чернявого паренька, весь напрягся и радостно закричал: "А-о-о..." Его крик завис где-то у потолка и продолжался бесконечно долго. Он выражал не просто радость, он перенес Рыжего через невидимый внутренний барьер и освободил от всякой ответственности.

    Рыжий торжественно приподнялся на носках - туманная дымка света пропала. Его тело сказочной тенью накрыло Димку с головой. Рыжий скованно отвел правую руку в сторону и с той же тупой радостью, но более осмысленной, даже слегка игривой, стал приближать свой кулак к Димкиному лицу. Рука его шла неровно, то ли он все еще нервничал, то ли прицеливался, чтобы вернее попасть. Димка закрыл глаза и не ощутил удара. Он явился для него чем-то вроде упругого резинового прикосновения, которое сделало лицо чужим, бесчувственным и на этом обезболенном участке треснуло, точно кожица переспевшего яблока, и поползло в разные стороны, обнажив сочную, исковерканную мякоть. Димку развернуло на сто восемьдесят градусов, а затем бросило в мягкую дышащую влагой и дождем шерсть. Он вжался в нее своим израненным лицом. Страшная усталость навалилось на него. Ему захотелось забыть все: эту вонючую, мрачную общагу; свою комнату, похожую на гроб, бесконечный коридор, Рыжего, всех насвете - и только вдыхать, вдыхать полной грудью аромат затаившегося покоя.

    Димку схватили за ворот, потащили назад. Он не удивился и сопротивлялся только настолько, чтобы удержать равновесие, но несмотря на это, майка два раза жалобно охнула, наметив вкось клин до лопаток. Тот, кто схватил его, по-видимому, разозлился еще больше и с силой вывернул его голову за волосы. Мелькнул силуэт кого-то третьего, потолок в пупырышках штукатурки и закачался в такт сыпавшимся на Димку ударам. Ему вдруг захотелось во что бы то ни стало подняться, потому что там, наверху, ему казалось, он забыл что-то очень важное, жизненно необходимое для себя. Кто-то прыгнул на него, но не удержавшись, с размаху плюхнулся и принялся стучать головой об пол. В голове ожил, зашевелился маленький пылающий шарик. Он перевернулся вокруг себя, но не найдя выхода, поплыл по телу бойко разносимый кровью. Яростная, горячая волна не успевала угаснуть. Она рвалась наружу, то тут, то там образовывая новые бурлящие кратеры, которые в конце концов сливались в один большой и тогда горели мышцы, сухожилия, нервы, даже кости трещали, оплавленные этим огнем. Первое время на каждый удар Димкино сердце отвечало серией судорожных выстрелов, и как нашкодивший школьник, притаившись, ждало новых. Потом и оно потеряло всякий интерес к Димке, заработало легко, бодро, как бы говоря: меня это вовсе не касается.

    Постепенно Димка стал прислушиваться к ударом. Раньше они сливались в одну рубцующую боль, но оказалось, что все они разные. Он выделял совсем пустяковые и ждал их с замирающей животной радостью, при сильных, мучительных по своему сотрясению, весь сжимался, задерживая дыхание.

    Это была игра, жестокая, бесчеловечная. Сквозь плотно сомкнутые веки поплыли масленные блики света. Их неспешное вращение убаюкало Димку. Ему почудилось, что он лежит не у своей распахнутой настежь двери, а на первом этаже, возле танцевального зала. Там, за зашторенными стеклами, под пульсирующие вспышки, безликие тени накатываются друг на друга и рассыпаются, чтобы снова воссоединиться. Он увидел искаженное злобой лицо вахтерши Воли, самой вредной из всех. Она стояла над ним, пытаясь плюнуть ему прямо в рот, который Димка почему-то никак не мог закрыть. Ему стало очень горько и обидно.

    Он вспомнил, как две недели назад, будучи проездом, к нему зашел старший брат. Придурковатый паренек с желтушным лицом и грязными руками долго паясничал перед ним пока не сказал, что там, внизу, Димкой кое-кто интересуется. Димка не поверил. Он осторожно прошелся по комнате, сел за стол, стол читать. Бессмысленная беготня строк не вернула бывшего равновесия, и совершенно не думая ни о чем, он решил спуститься. Димка неуверенно потоптался у вахты и уже собирался уходить когда за спинами вечных посетителей общаги увидел улыбающееся лицо брата. Он не успел обрадоваться, потому что нетерпение, похожее на болезненный зуд, захватило его.

    "Неужели это он?!" - лихорадило Димку. Он в полуобморочном состоянии прорвался за настырные спины и в пьянящем кураже принялся похлопывать брата по плечу, беспрестанно повторяя: "Ты, ты здесь... боже мой... боже мой..."

    Он обожал его, непременно заставляя повернуться, чтобы оглядеть со всех сторон, заискивающе заглядывал ему в глаза. А брат заразительно смеялся и укоризненно покачивал головой. Потом Димка опомнился, остановил свои несвязные излияния, и повел брата к себе. Он так увлекся, что не заметил, как наткнулся на мягкую, но непреодолимую преграду и еще какое-то время продолжал жестикулировать и говорить. Радостное, растерянное выражение на лице брата исподволь приняло озабоченный вид. Димка развернулся и увидел широкую коротышку Валю, загородившую собой проход.

    "Куда?" - сквозь зубы спросила она.

    Димка заулыбался, пытаясь поделить с Валей то счастье, которое так враз обрушилось на него и на брата, и неопределенно махнул рукой в глубь коридора. "Не пущу," - коротко с ненавистью сказала она. Димка продолжал улыбаться. Он, как будто, не слышал ее слов, он просто не мог осознать их. Может быть, она не понимала: ведь к нему приехал бра-а-ат.

    "Да как же так?!" - только и сумел выговорить Димка.

    "А вот так. Не пущу и все," - повторила Валя уже равнодушно. Димка натянуто рассмеялся, а лицо брата стало серым...

    Он снова начал забываться нежной истомой. Он вдруг увидел себя изнутри. Вот он маленький человечек бегает в собственном чреве, почему-то напоминающем ему гигантский часовой механизм. А вот теплые солнечные зайчики, на которые рассыпалась его боль; он бегает за ними, пытается накрыть их ладошкой, но они исчезают - ему никогда не поймать их. Потом ему видятся цветные картинки. Он силится их запомнить, но и они рассыпаются в осколки блестящей мозаики, а собравшись вновь, несут в себе уже другой скоротечный сюжет. Он слышит мягкий настойчивый шепот. Шепот усиливается, и Димка с удивлением узнает в одном из голосов материнский. Он напрягается еще больше, хочет ответить ему, но голос теряет материнские интонации, становится чужим, визжащим. Голоса не отпускают, а наоборот, крепнут. Он слышит протяжное: "А-о-о-о..." и гнусавое: "Бу-бу-бу-бу..." И опять то же самое много раз. Димка уже потерял интерес к ним, но они чем-то мешают. Он не хочет их слышать, но они здесь, рядом, особенно этот протяжный : "А-о-о..." Он разбирает отдельные слово, которые пока загадка для него. Высокий женский голос очень знаком ему, и Димке неприятно, что он мог спутать его с материнским. В его памяти, точно подсказка, всплывает полнеющее с двойным подбородком лицо седовласой женщины. Строгие, гигантские за толстыми стеклами очков глаза смотрят напряженно, почти враждебно. Это старший воспитатель общежития. "Зачем она здесь?" Пьянящая дурашливость сладостна, но ее ласки уже несмелы, она отлетает от него и на прощание еще кружит голову тошнотворным запахом мяты.

    Димка с трудом приподнялся, встал на четвереньки. Его почти сразу вырвало, но легко, без усилий. В голове проснулся живой родничок, прислушиваться к нему было нестерпимо противно, и Димка прилег на бок, подогнув ноги к животу.

    "Сережа, Сережа..." - услышал Димка, а потом уже знакомое: "А-а-а...", "нет, ты не сделаешь этого!" - ей что-то отвечали. "А я говорю не сделаешь! Твои игрища дорого тебе обойдутся."

    Про Димку забыли. Он закрыл глаза и задремал, но ненадолго. Его внимание снова привлекли крики, теперь истеричные, рыдающие.

    "Не трогай меня, слышишь?! Убери сейчас же руки! Я позову милицию. Ты этого хочешь?! Да?! Хочешь?! Ты сейчас этого добьешься! Не трогай меня!"

    И тут Димке нанесли удар в лицо. Этот удар был по-настоящему предательский. Димка оглох от боли, от рвущегося в клочья крика : "А-о-а-о..." Сережа-о-а... Милици-я-у-а-о..."

    Крик, усиленный пустотой, жалил насквозь и рвался вон.

    "Дура, ты дура, - отчаянно думал Димка, - что ты орешь? Ну, где твоя милиция? Где она?!" Он больше не сдерживал слез и выплюнул ком, стоящий в горле. Ему стало легче. Над ним, суетливо толкаясь, двигались люди, а он плакал - ему неинтересно с ними. Он попытался открыть глаза, но тут же испугался и плотнее сомкнул их. Мелкие иголочки заколотили лицо - Димка испугался вновь. Затем он медленно приоткрыл веки - полоска света, все такого же мутного, начала расти и вдруг остановилось. Он в волнении невесомой рукой описал дугу и протер глаза. Опять едко защипало. "Ожил!" - раздалось над ним. Около Димки свечами стояли его мучители и с наслаждением курили. Рыжий глубоко последний раз затянулся, плюнул, затем, чуть поразмыслив, кинул окурок, метя в голову лежачего, но не попал. Он деловито взял его ноги под мышки, потоптался на месте и с криком: "Но! поехали!" - потащил Димку по коридору.

    Минула и провалилась в темноту лампа над головой, дрогнули свежие стенные подтеки, вытянулись в стрелу сгнившие плинтуса, мимо прошлепали две пары ног в мягких с помпонами тапках, и, похохатывая, исчезли. Димка не выдержал, приоткрыл глаза и враз забылся, больно ударившись головой об пол.

    Он пришел в себя тут же; коридор еще продолжал обгонять его, но сам он оставался на месте. Он слегка пошевелил ногами. От холода Димка не чувствовал их, особенно стопы. "Как промерзшая картоха," - мысль, что его ноги превратились в замшелые обрубки, заставила Димку передернуть плечами. Незамедлительно его вяло пнули.

    Димка затих.

    Грубые, сильные руки подняли его, прислонили к стене. Они жадно скользнули по туловищу, и после их прикосновения снова захотелось вниз. Димка мотнул головой, затем откинул ее, и был ослеплен почти вплотную надвинувшимися лицами. Они поражали своей безобразностью, будто он смотрел в отражение кривого, уродливого зеркало. В усмешках толстых иссиня-красных губ, в сатанинском блеске пустых глазниц, он ясно для себя увидел неуемную жажду дальнейших для себя страданий.

    Парень-воробушек, ближе всех стоящий к Димке, привстал на цыпочки и уперся своим лбом в его. Он принялся раскачивать Димкину голову в разные стороны; Димка почувствовал острый, успевший перебродить, запах алкоголя. Неожиданно парень резко отстранился, набрал в легкие как можно больше воздуха, весь затрясся, словно от мутившей его дурноты, и с силой плюнул Димке в лицо; почти вслед за плевком, пригнутой головой он ударил Димку в нос. Димка встрепенулся, обмяк - тяжелые обручи, продетые через голову, повлекли его вниз за собой. Он медленно сполз по стене, потом завалился набок и, как недоверху наполненный мешок, плюхнулся на живот.

    Теперь его били изощренней, с длительными паузами между ударами, зато наверняка, в полной уверенности, что именно этот удар коварней предыдущего.

    Незаметно для себя Димка стал постанывать, охать, но понял, что этим он доставит еще больше наслаждения своим мучителям. Его охватило бешенство. "Гады! Ох и гады! Что же вы делаете?! Я ведь не могу больше терпеть. Еще немного и я не выдержу."

    Димка приподнял голову - рядом стояли знакомые разбитые ботинки. Он набрал полный рот слюны и плюнул в них, однако непослушные губы подвели: слюна вздулось кровавой пеной и застыла у подбородка. "Ага! Пузыри пускает, падла!" - радостно заголосили сверху: "На, кушай, кушай, гнида, свою блевотину!"

    Димку за волосы ткнули лбом в розовую мешанину. Внезапно он ощутил острую нехватку воздуха. Его не хватало все больше и больше с каждой секундой. Димка безрезультатно дернулся и уже в судорожных конвульсиях вырвался из безвоздушной ловушки, а затем, не переводя дыхания, истошно закричал.

    Крик получился жалобный, надрывный. Димке аж самому стало не по себе.

    Наверху затихли, по всей видимости, прислушивались к потревоженной тишине.

    Тишина молчала. И тут Димка совершенно спокойно подумал: "Они забьют меня.

    Забьют насмерть." Осознание беды, навалившейся на него, притупило физическую боль. "Они забьют меня. Забьют насмерть," - повторил он, и ему хотелось верить, что это спасет его.

    Он потерял счет времени. Казалось, бесконечно давно он впервые услышал голоса за дверью, да и были ли они? Не пригрезились ли в обманчивом, сумасшедшем отблеске ночи?

    Он забывался все чаще. Огромные перегруженные качели носили его взад и вперед, из света во тьму. В темноте он задыхался, изо всех сил греб руками воздух, но качели не спешили назад. Ему все труднее становилось добираться до спасительной полоски света, и он перестал туда стремиться. Наконец качели замерли, полумрак рассеялся. Над головой Димка с удивлением обнаружил яркий, заточенный серп, полумесяц, а рядом с ним белые, красные, зеленые звездочки. Димка встал и свободно завис в воздухе. Тело было послушным. Ему стало радостно и спокойно. Он поднялся еще чуть-чуть, но не рассчитал и оказался прямо под куполом темной матерчатой полусферы.

    "Вот вы какие." - он с нежностью потрогал полумесяц.

    Полумесяц рассыпался у него под руками. Димка с усилием пригнул голову и увидел кого-то, лежащего но полу. Трое парней сосредоточенно мочились ему на лицо. Димке стало смешно. "Эй вы! - захотелось крикнуть ему. - Смотрите! Я здесь." Но в этот миг полусфера под ним треснула пополам, через нее хлынули потоки чистого, волнующего, солнечного света.

    Мимо Димки проплыли какие-то люди, сидящие на облаке. Он проводил их взглядом, а они доже не посмотрели в его сторону. Потом он увидел бабушку - она манила его рукой. "Что ты тут делаешь? - крикнул он. Но она лишь в смущении улыбнулась.

    Потом мимо него проплыл молодой человек в военной форме, он кивнул Димке и умчался прочь. "Да ведь это же дед." - с восхищением подумал Димка.

    Он увидел одноклассника из соседнего дома с выгоревшими от зноя глазами, безногого дядю Лешу, жившего на первом этаже и еще многих других, кого он сразу не мог припомнить. Все они ласково кивали Димке и звали за собой. Димка сладко потянулся и полетел навстречу к ним...




    © 1999 Виталий Лазаренко
    При поддержке www.gay.ru