Это глава из книги Джеймса Миллера о Мишеле Фуко (Michel Foucault). Книга была переведена на русский, отредактирована и даже сверстана, однако так до сих пор и не издана. Возможно, потому, что издатели побоялись рассказать всю правду о мятежном философе. Джеймс Миллер нарушил все негласные законы биографов и неполиткорректно описал все стороны жизни Фуко, до недавнего времени остававшиеся в тени.

Приезд Фуко в Калифорнию изменил его жизнь.

Он изменил также и его воззрения на секс и сексуальность.

Когда Фуко приехал в Беркли весной 1975 года, он был поглощен работой над своей "Историей сексуальности" - проектом, заявленным четырнадцатью годами ранее в первоначальном предисловии к "Истории безумия". "На самом деле, - объяснял он позднее, - я держал в уме эту идею с того самого момента, как начал писать "Историю безумия". Это были две части одного проекта. Даже тогда я стремился разобраться, как разделяются норма и патология, и в отношении секса".

Годами Фуко спокойно продолжал свои исследования, читая книги, роясь в архивах, собирая материал; после завершения "Надзирать и наказывать" он погрузился в этот материал: обдумывал его, классифицировал, анализировал. К моменту поездки в Калифорнию весной 1975 года его исследование было почти завершено. Он знал, что хотел сказать, и уже начал делать это в предварительных набросках, резюмируя свою интерпретацию документов. Оставалось сделать последний шаг - взять результаты своих исторических исследований и преобразовать их, посредством "фиктивного" (fictive) стиля письма, в произведение искусства.

Этот последний шаг, однако, был решающим: Фуко в течение долгого времени мечтал, что его "История сексуальности" станет не просто "еще одной книгой", но, как выразился Малларме, "Книгой" - произведением "экстаза, в котором мы на краткий час становимся бессмертными и свободными от всякой реальности, возвышаем нашу одержимость до уровня Творения".

Эту мечту Фуко никогда не осуществит - не в последнюю очередь, кажется, причиной этого стали приведшие его в замешательство следствия эпифании в Долине Смерти.

Когда он в июне вернулся в Париж, то отложил в сторону многочисленные наброски "Истории сексуальности" - сотни страниц о мастурбации, инцесте, извращении, евгенике.

Забросив множество уже завершенных им рукописей, он погрузился в написание небольшого эссе о методе, в котором сформулировал ряд общих принципов - нечто вроде антикантианских "Пролегомен ко всякой будущей физике", продолжающих развивать его ницшеанскую концепцию власти и описывающих крайне абстрактным языком некоторые ее следствия для мышления о теле.

К тому времени, как вспоминает Даниэль Дефер, он уже отказался от своего первоначального плана монументального произведения в семи томах. В том же духе он писал Симеону Уэйду, сообщая, что поездка в Долину Смерти заставила его отложить почти все, что он ранее написал о сексуальности.

Хотя в течение нескольких лет он будет делать вид, что продвигается в соответствии с первоначальным планом, в действительности он начинал все заново.

Ареной его метаморфозы стал Сан-Франциско. Там историк сексуальности обнаружил, к своему ужасу и восторгу, одно из самых свободных сексуальных сообществ в истории. Там, в дни, предшествовавшие эпифании в Долине Смерти, калифорнийская одиссея Мишеля Фуко совершила первый и самый роковой из своих неожиданных поворотов.

Сан-Франциско в те годы стал Меккой гомосексуалов: между 1969 и 1973 годами сюда перебрались около девяти тысяч геев, и еще двадцать тысяч прибыли к 1978 году. Начало этой миграции положило так называемое "Лето любви" 1967 года. Это был год, когда журнал Time объявил городской район Хэйт-Эшбери "эпицентром движения хиппи", превратив Сан-Франциско в магнит для безрассудных студентов, вылетевших из университета, приезжавших отовсюду в поисках свободного секса, хорошей кислоты и измененных состояний сознания. Большая часть молодых паломников - представителей контркультуры вскоре уезжали, но те, кто остался, изменили характер социальных и сексуальных нравов города. В моду вошел групповой секс; приветствовались беспорядочные связи, как и ничем не сдерживаемая открытость разнообразным формам извращения. Небольшое, но растущее число гей-клубов и саун для гомосексуалов отражало новое настроение: впервые стали появляться "комнаты оргий". Городская полиция приспособилась к изменениям в общественном мнении: после 1966 года число полицейских рейдов уменьшилось; десять лет спустя любые сексуальные акты, происходящие между взрослыми индивидами с обоюдного согласия, официально перестали считаться в Калифорнии преступлением. К тому времени миграция геев в Сан-Франциско была в полном разгаре. Новые сообщества процветали в районах вдоль Кастро-стрит, Полк-стрит и Фолсом-стрит. Все обилие гей-баров, гей-клубов и гей-саун благоприятствовало бурному потоку экспериментов с новыми формами самовыражения, новыми стилями распущенности, новым сочетаниям наркотиков и секса, новыми и иногда удивительно творческими комбинациями "тел и удовольствий".

"Сан-Франциско - это место, где фантазии гея становятся реальностью, - написал Эдмунд Уайт в 1980 году, в то время, когда любые призывы к ограничению эротических авантюр казались скучными и утомительными. - Вопрос, который ставит перед нами этот город: хотим ли мы в конечном счете, чтобы сбылись именно эти конкретные мечты, или предпочтем другие? Знаем ли мы, какую цену потребуется заплатить за эти мечты? Предвидим ли мы, каким образом яркое и непрерывное их осуществление сделает нас непригодными для дел повседневности? Или же должно перемениться само наше представление о повседневной жизни?"

Жаждущий, как и всегда, изменить фактуру своей повседневной жизни, Фуко со страстью влился в гомосексуальное сообщество Сан-Франциско. Как вспоминает Даниэль Дефер, его привлекала лишенная смущения праздничная атмосфера и открытость стиля жизни геев города. "В Америке, - говорит Дефер, - он имел возможность испытать различные виды опыта, которые получили социальную организацию... Когда он жил в Швеции, стране сексуального освобождения... люди рассматривали весь свой опыт в терминах психологии... Как мне кажется, Фуко ценил в калифорнийской культуре именно то, что этот опыт был опытом сообщества, [а не] психологической драмой индивидов".

Но если Фуко ценил чувство общности, которое он впервые открыл в Сан-Франциско, то его отношение к политической тактике, которой отдавали предпочтение самые прямолинейные члены общности, было значительно более противоречивым. На следующий день после того, как он принял LSD в Долине Смерти, на вечеринке к нему подошел юный активист гей-движения. Он выразил благодарность Фуко, чей образ мысли, как он сказал (согласно воспоминаниям Симеона Уэйда об этом обмене репликами), "сделал возможными такие вещи, как освобождение геев".

Фуко вежливо отверг этот комплимент. "Это очень любезно с Вашей стороны, - заметил он, - но в действительности моя философия не имеет ничего общего с этим".

"А каково Вам было до освобождения геев?" - продолжил молодой человек, которого не отпугнул холодный ответ.

"Вы можете этому не поверить, - ответил Фуко, - но мне действительно нравилось положение вещей, существовавшее прежде, когда все делалось более скрытно. Это было нечто вроде подпольного братства, волнующего и немного опасного. Дружба значила многое, она подразумевала большое доверие, мы защищали друг друга, мы общались друг с другом посредством секретных кодов".

"А что Вы думаете об освобождении геев теперь?" - поинтересовался молодой человек.

"Я полагаю, термин "гей" устарел, - ответил Фуко. - Причиной этого является изменение нашего понимания сексуальности. Мы видим, до какой степени наше стремление к удовольствию было ограничено навязанным нам словарем. Люди ни то ни другое, они не гомосексуалы и не гетеросексуалы. То, что мы называем сексуальным поведением, обладает бесконечным разнообразием..."

Несмотря на очевидное недоверие Фуко к воинствующему социальному движению, организованному вокруг публичного отстаивания предполагаемой сексуальной идентичности, "освобождение геев" в том виде, в котором оно развивалось в Северной Америке, стало, вероятно, единственным политическим фактором, оказавшим значительное влияние на мышление Фуко после краха "Пролетарской левой".